Из отдельных эдиктов этих императоров в источниках упоминаются следующие (Doelger, Regesten, S. 35): 1) эдикт, изданный в период с апреля 721 г. по апрель 722 г. и предписывавший евреям и монтанистам насильственное крещение; 2) распоряжение (jussio), согласно которому светской знати в провинции Венеция было запрещено вмешиваться в избрание епископов; 3) предписание (diataxiV) церквам уплачивать ежегодные налоги в казну; 4) простагма (август?) 731 г. о повышении поголовного налога, взимаемого в Сицилии и Калабрии, на одну треть; о поступлении налога, взыскиваемого с патримониев римской церкви, в размере трех с половиной талантов золота в константинопольский фиск; 5) ) к; константинопольский упо эдикт (август?) 731 г. о предоставлении юрисдикции константинопольскому патриархату в Калабрии, Сицилии, диоцезах Иллирика, Старого и Нового Эпира, Македонии, Фессалии, Ахаи, Прибрежной Дакии, Средиземноморской Дакии, Мизии, Дардании и Прэвалитаны (районах, прежде подчинявшихся в судебном отношении римской церкви); 6) эдикт о введении дополнительного налога “дикерата”, подлежавшего взысканию с населения Константинополя, в размере одного милиарисия с каждой номизмы для восстановления городских стен (739 г.).

Ряд последующих законоположений Константина V и его преемников относится ко времени, следующему за изданием Эклоги (Ius, III, pp. 49 — 64; Doelger, Regesten, S. 36 sq.).

“...из Институций, Дигест, Кодекса и Новелл”. Институции, Дигесты, Кодекс и Новеллы Юстиниана — части Свода законов Юстиниана I, явившиеся в позднейшем византийском праве основой всего последующего законодательства.

Институции были изданы 21 ноября 533 г. и введены в состав действующего законодательства вместе с Дигестами. По своему назначению этот небольшой четырехчастный законодательный сборник являлся прежде всего учебным пособием для студентов Константинопольского и Бейрутского университетов. Но в то же время Институции имели значение и законодательного памятника как такового (Const. “Imperatoriam”, б, 7; Const. “Tanta”, 12; Const. “Deo Auctore”, 11; CIC, I, pp. 9, 11, 19; cp. Wenger, Die Quellen, S. 602 sq.).

Институции были составлены юристами — профессором права Константинопольского университета Феофилом и профессором права Бейрутского университета Стефаном под общим руководством председателя законодательной комиссии Трибониана. Подобно Институциям юриста III в. Гая, Институции Юстиниана содержат разделы, посвященные рассмотрению прав юридических лиц, вещного и процессуального права (personae, res, actiones). Во всех разделах Институций Юстиниана имелись существенные изменения по отношению к предшествующему праву как античного, так и постклассического периода. Источниками для составления Институций служили, с одной стороны, подобные же сборники юристов классического периода, в первую очередь Гая, с другой — Дигесты Юстиниана и прочие его конституции. Изучение Институций было введено как обязательное с VI в. на первом курсе университета. В Эклоге некоторые положения Институций находят свое отражение (см. ниже). Как уже было указано, Институции получили силу действующего закона наряду с другими частями законодательства Юстиниана (Const. “Tanta”, 12; Const. “Deo Auctore”, 11; Const. “Imperatoriam”, 6, 7; Wenger, Die Quellen, S. 602).

Следует отметить, что в заглавии некоторых рукописей Земледельческого закона, как и в Эклоге, перечисляются в качестве источников части Юстинианова свода, в том числе Институции и Дигесты (ср., например, Par. gr. 1367).

Дигесты, или Пандекты, были опубликованы в результате длительной работы комиссии, в которую входили Трибониан и другие пятнадцать членов — профессора обоих университетов, адвокаты и судьи, — 16 декабря 533 г., как это видно из слов издателей (Const. “Deo Auctore”, 7; Wenger, Die Quellen, S. 577). Сборник представляет собой объемистый труд, разделенный на пятьдесят книг, и включает подбор текстов классических юристов, заново пересмотренных с целью устранения противоречий и приспособления к изменившимся условиям; [81] этот подбор построен тематически по определенной системе. Результаты многочисленных новейших исследований дают основание считать, что тексты эти воспроизводятся с большим количеством интерполяций в духе норм постклассического права, складывавшегося в условиях возникающего нового общественного строя с конца III — начала IV в. Новые черты права, сказывающиеся как в Дигестах, так и в Кодексе, были в значительной степени почерпнуты в нормах обычного права восточных провинций империи (Levy, Westoestliches Vulgarrecht, S. 15; Mitteis, Reichsrecht, S. 263 sq.; Collinet, Etudes historiques, p. 15 sq.; Schulz, Geschichte, S. 168 sq., 355 — 356, 367, 403 sq.).

Составление Кодекса было начато 13 февраля 528 г. комиссией из десяти членов во главе с Трибонианом и Феофилом. Первое, не дошедшее до нашего времени издание Кодекса опубликовано 7 апреля 529 г. Он включал около четырех с половиной тысяч узаконений, изданных императорами со II по VI столетие (последними были узаконения Юстиниана). Эти узаконения были пересмотрены в том же плане, что и в Дигестах. Таким образом, некоторые старые конституции воспроизводятся в измененной редакции, другие и вовсе опущены. Второе издание Кодекса (в двенадцати книгах) опубликовано 16 ноября 534 г. В него было включено дополнительно к прежним конституциям еще около трехсот новых законоположений, изданных Юстинианом с 529 по 534 г. (Schulz, Geschichte, S. 401 sq.).

Новеллы в отличие от Институций, Дигест и Кодекса не составляли особого свода законов. Они представляют собой “новые конституции”, опубликованные после издания трех предшествующих сборников права. Самый термин “новелла” в значении “нового закона” употребляется в византийском праве с IV столетия (Wenger, Die Quellen, S. 652). Наиболее полным из сохранившихся собраний новелл является то, которое воспроизводится в стереотипном издании Юстинианова корпуса. Число их достигает 168. В качестве приложения к ним служат 13 эдиктов. Новеллы Юстиниана дошли до нашего времени на греческом языке, на котором они и были опубликованы, в то время как первые три части Свода законов были изданы на латинском языке. Из 168 новелл VI в. Юстинианом было издано 157, прочие принадлежат его преемникам — императорам Юстину II и Тиверию (ср. CIC, III; Ius, III, pp. 3—33).

К ст. 4

К титулу II

Составители Эклоги уделяли большое внимание вопросам семейного и брачного права. Это ясно видно уже из того, что все три первых титула Эклоги посвящены данному кругу вопросов. В первом разделе речь шла об обручении, во втором говорится о браке и связанных с ним имущественных отношениях.

Сравнение II титула Эклоги с аналогичными разделами других византийских законодательных сборников предшествующего и последующего времени отчетливо показывает, что этот титул, хотя и опирается, подобно другим титулам Эклоги, в своих основах на законодательство Юстиниана по сути дела представляет в большей мере оригинальное произведение.

Со свойственным Эклоге лаконизмом авторы вносят ряд существенных изменений в ранее действовавшее законодательство, развивая главным образом ту его часть, которая была направлена на укрепление семьи. Семья рассматривается Эклогой как важная конститутивная часть общественного строя, подобно тому как характерной его чертой и в [89] деревне и в городе были общины крестьян, цехи ремесленников и компании, товарищества купцов. Вместе с тем необходимо отметить, что брак по Эклоге представляет собой союз мужа и жены, пользующихся равными правами, без сохранения всякой тени существовавшей прежде, в античную эпоху, власти отца как главы “фамилии” над ее членами. Уже в IV в, ломается римское семейное право под воздействием местного народного права восточных провинций. Понятие о подвластности членов “фамилии” отцу — manus, mancipium, являвшееся краеугольным камнем классического семейного права, было окончательно подорвано Юстиниановым законодательством.

Уже с IV в. (319 г.) материнское имущество (bona materna) рассматривалось как сохраняемое за детьми без права отца распоряжаться им. Последующие конституции распространили это положение на все виды наследства по материнской линии — на легаты, дары и т. д. В VI в. собственность сына (proprietas) простиралась на все имущество, приобретенное им самим, а также и на так называемый лагерный пекулий (peculium castrense), который прежде считался подлежащим возвращению отцу.

В отличие от римского классического права, где с конца республики типичной формой брака стал matrimonium sine manu (Arangio-Ruiz, Istituzioni, p. 435), по сути дела близкий к конкубинату (ibid., p. 438), для Эклоги характерны совершенно иные формы брака.

Старый римский брак sine manu представлял собой простое соглашение. Ср., например, слова Ульпиана: nuptias non concubitus, sed consensus facit (Dig., 35, 1, 15; 50, 30). Оно не имело строго юридического значения, заключалось свободно и так же свободно разрывалось по желанию каждой стороны.

Критерием для определения отличия такого брака от конкубината считалось введение жены в свой дом, ее представление членам “фамилии”, ее одежда, соответствующая положению мужа. Но наиболее существенным было принесенное ею приданое. Наличие или отсутствие такового являлось важным доказательством наличия или отсутствия брака.

На первых порах в Византии, даже при введении христианского обряда бракосочетания, юридическая сущность брака как свободного соглашения сторон не была глубоко затронута.

Лишь постепенно, к VI в. сложилось новое представление о формально заключенном юридически законном договоре о браке. Это новое представление отражало влияние на брак обычаев имевших распространение в восточных провинциях, и взглядов церкви, церковного права. [90]

В 131-й новелле Юстиниана (Nov. Just., 131 [545]), посвященной вопросу о церковных канонах, была придана сила закона канонам четырех первых вселенских соборов. Тем не менее брачное христианское право было подробно разработано впервые лишь в Эклоге (Zachariae, Geschichte, S. 57).

Помимо согласия обеих сторон, по Эклоге для заключения брака требовалось соблюдение установленных законом форм, которые распространялись на всех без исключения лиц, независимо от их социальной принадлежности или имущественной обеспеченности. В этом отношении законодатели VIII в. пошли дальше, чем их предшественники — законодатели VI в.

В законодательстве Юстиниана заключение особого брачного договора (instrumentum dotale), в котором определяются имущественные отношения супругов, рассматривалось как обязательное отнюдь не для всех вступающих в брак. Такие договоры должны были заключать только сановники высшего ранга, до иллюстриев включительно (Cod. Just., V, 4, 22 [428]=Cod. Th., III, 7, 3; Nov. Just., 74, 4 [538]). Подобные брачные контракты, prwikwa sumbolaia — неоднократно упоминаются в законодательстве Юстиниана (ср. Nov. Just., 117, 4 [542]). Тенденции письменного оформления всевозможных юридических отношений опирались в Византии на старую восточную традицию. Комментируя статьи о браке в законодательстве Юстиниана, Миттайс высказал мнение, что на Западе была обратная тенденция, которая отразилась в ограниченном применении в VI в. закона об обязательном письменном оформлении брачных договоров (Mitteis, Reichsrecht, S. 228).

Таким образом, законодательство Эклоги может рассматриваться как доказательство победоносного влияния обычаев Востока. Подобное же влияние констатируется и в других разделах брачного права Эклоги. Следует отметить, однако, что этим не исчерпывается отличие права Эклоги от более раннего законодательства о браке. Так, в Эклоге не предусматривается и каких-либо ограничений при вступлении в брак для лиц, наделенных властью в пределах управляемых ими провинций (ср., например, Cod. Just., V, 2 [380]). Такое запрещение для правителей провинций имеется не только в Кодексе Юстиниана (ср. Cod. Th., III, 6, 1), но и в Василиках (Bas., 28, 1, 20), в новелле императора Льва VI (IX в.) (Nov. Leon., XXIII; Ius, III, p. 101), в Прохироне (Proch., II, 8) и Шестикнижии Арменопула (Harm., IV, 2, 9).

Эклога в отличие от предшествующего законодательства рассматривает конкубинат как одну из форм брака (II, 9). Значительно строже, чем в предшествующем законодательстве, в Эклоге караются различные формы распущенности (XVII, 19—23). [91]

В византийском законодательстве был точно определен круг лиц, брак между которыми был запрещен. Эклога в этом вопросе руководствуется установлениями, имевшимися уже в законодательстве Юстиниана. Однако и здесь при сравнении законов Эклоги с предшествующими бросаются в глаза важные и характерные для времени Эклоги отступления.

Что касается религиозных различий, то по праву VI в. запрещались браки между христианами и иудеями (Cod. Just, 1, 9, 6 [388]=Cod. Th., III, 7, 2; IX, 7, 5). Трулльский вселенский собор в 72-м каноне запрещает браки между православными и еретиками и провозглашает их недействительными. Подобным же образом и Эклога рассматривает лишь брак между христианами. Так же как и Трулльский собор (канон 53), трактует Эклога и вопрос о браках между крестными.

С другой стороны, Эклогой были значительно сужены законные поводы к разводу.

В отношении брачного имущественного права Эклога вносит много нового в предшествующее законодательство. В этом вопросе трудно согласиться с некоторыми современными исследователями, утверждающими, что “в брачном имущественном праве (Эклоги. — Е. Л.) все соответствует тем установлениям, которые вытекают из законодательства Юстиниана” (Scheltema, Korreferat, S. 40). Более правильной нам представляется точка зрения Венгера. По мнению этого исследователя, новые черты в Эклоге, вызванные изменившимися условиями за время, отделяющее Эклогу от законодательства Юстиниана, могут быть в ней, вне сомнения, констатированы, хотя не менее бесспорно и то, что она исходит из законодательства Юстиниана, откуда она заимствует определенное число постановлений (Wenger, Die Quellen, S. 696). В свое время Цахариэ доказывал, что Эклога признает полную общность в имущественных правах мужа и жены. Однако этот взгляд встретил много возражений. Несомненно лишь то, что в отношении имущественных прав супругов Эклога отошла еще дальше, чем законодательство Юстиниана, от представлений древнейшего римского права о принадлежности мужу имущества жены, с одной стороны, и от представлений о полной независимости их имущества, характерных для позднейшего римского права, — с другой.

Приданое и предбрачный дар мужа рассматриваются в Эклоге как особое имущество, находящееся в период брачной жизни в управлении и пользовании мужа. Однако Эклога (как и Кодекс Юстиниана) не считает это имущество собственностью мужа. Этот взгляд на имущество отчетливо проявляется в судьбе его после смерти одного из супругов. Так, если жена умирает бездетной, то муж обязан возвратить или [92] выдать имущество родственникам жены, за исключением доли, причитающейся ему по наследству. Если муж умирает при отсутствии детей, то это имущество переходит в полное распоряжение жены и рассматривается как ее собственность. Сверх того жена получает четвертую часть имущества мужа по наследству. Части, которые в случае смерти при бездетности выделялись из приданого (или из предбрачного дара) и поступали дополнительно к пережившему супругу вместе с возвратом его дара (или приданого), имели специальное наименование — lucra nuptalia (ср. Nov. Just., 97 [539]).

Если после смерти мужа остались дети, то жена до наступления совершеннолетия детей получает в свое распоряжение все имущество мужа до раздела ее с детьми. При разделе она получает часть, равную по размерам той, которая приходится на долю одного ребенка.

Наконец, Эклога не требует обязательного равенства размеров приданого и предбрачного дара. Она признает равенство прав мужа и жены на имущество каждого из них (Васильевский, Труды, т. IV, стр. 117—118; Zachariae, Geschichte. S. 89 sq.).

К ст. 1

По Эклоге для заключения брака считается обязательным согласие родителей. По Юстинианову праву для подвластных лиц брак допускался только с согласия отца (Zachariae,. Geschichte, S. 61).

К ст. 2

Выше уже было отмечено, что в отношении разрешения браков между близкими родственниками Эклога расходится с памятниками византийского законодательства. В части запрещения браков подобного рода она идет значительно дальше, чем предшествующее законодательство Юстиниана. По Юстинианову праву был запрещен брак между кровными родственниками полностью, по боковой же линии — лишь между братьями и сестрами или между такими лицами, которые вели свое происхождение от одного и того же главы [93] семьи (Inst., I, 10, 2—12; Dig., 23, 2, 68; Cod. Just., V, 4, 17 [295]); ср. Zachariae, Geschichte, S. 63).

В 54-м каноне Трулльского собора были запрещены браки с племянницами: “отныне определяем, что сочетающиеся браком с дочерью своего дяди или отец и сын с двумя сестрами подлежат правилу семилетней эпитимии и, конечно, разлучению...” (Деяния, VI, стр. 301).

Эклога, более того, запретила браки и между двоюродными братьями и сестрами. По-видимому, сохранялся и старый запрет браков между теми лицами, которые вели свое происхождение от одного и того же предка (respectus parentelae). В Эклоге (ср. канон 54 Трулльского собора) среди запрещенных браков фигурируют браки между дядей и племянницей, между теткой и племянником. За заключение их предусматривались строгие наказания (наказание плетьми, ср. Эклога, XVII, 37). Этот же запрет удерживается и в Прохироне (Proch., VII, 3—6; 15), Эпанагоге (Epanagoge, XVII, 3; 4; 5; 6; 13) и Василиках (Bas., 28, 5).

Хотя при перечислении лиц, между которыми запрещались браки, и выпадают некоторые звенья в пределах пятой и шестой степеней родства, однако, судя по так называемой Частной Эпанагоге (Epanagoge а., XV, 9), византийцы считали, что до шестой степени родства по боковой линии браки запрещены. Впоследствии (в X—XII вв.) ограничения были доведены и до седьмой степени родства (Zachariae, Geschichte, S. 64).

В меньшей мере Эклога ограничивает браки между свойственниками. По Юстинианову праву такие браки по прямой линии были запрещены полностью, по боковой линии — во второй степени свойства. Так, нельзя было жениться на сестре бывшей жены, нельзя выходить замуж за брата бывшего мужа; также запрещались браки между теми лицами, которые предполагали в будущем породниться, например запрещалось жениться на невесте сына и т. д. (Zachariae, Geschichte, S. 65). Эклога рассматривает подобные случаи и ниже, в титуле XVII (ст. 37).

К ст. 3

Этот параграф в некоторых рукописях Эклоги опущен (ср. Ecloga, ed. Zachariae). Начальная фраза статьи: “И между всеми такими лицами никакого обручения не признается”,— и ее дальнейшее содержание указывает на то, что статья развивает узаконения, сформулированные выше. Эклога опирается здесь на Кодекс Юстиниана (Cod. Just., V, 4, 26 [530]), а также и на 53-й канон Трулльского собора. В Кодексе сформулировано запрещение брака с крестницами (Kaser, Das roemische Privatrecht, II, S. 115). Юстиниан отмечает, что уже в [94] древнейшие времена имелись колебания по вопросу о возможности браков с воспитанницами. Законодатель высказывается за то, чтобы не считать их запретными. Однако в отношении лиц, участвовавших в обряде крещения, вопрос решается совершенно иначе. В правилах собора подобным же образом запрещаются браки между восприемником и матерью крестника, в Эклоге — между восприемником или его сыном и крестницей или ее матерью, или дочерью (Эклога, II, 3).

Еще дальше эти ограничения были проведены при императорах Льве IV и Константине VI, в новелле которых (776 — 780 гг.) предусмотрена невозможность брака между братом восприемника и крестницей или ее матерью (Ius, III, p. 55).

Решение Эклоги по этому вопросу было принято Прохироном (Proch., VII, 28), Эпанагогой (Epanagoge, XVII, 31) и Василиками (Bas., 28, 5, 14; ср. также Bas., 28, 4, 38 scn.). Цахариэ, комментируя эти постановления, обратил внимание на тот интересный факт, что в некоторых рукописях Эклоги предусматривается даже запрещение браков между братьями и сестрами по одному и тому же крестному отцу (Zachariae, Geschichte, S. 70, Anm. 136). См. также замечания Цахариэ о так называемом законе “Копронима” (т. е. императора Константина V) со ссылкой на рукопись Парижской национальной библиотеки (Cod. Par. gr., 1391).

К ст. 4

Статья содержит очень важные сведения для истории брачного имущественного права. В статье идет речь только о письменно оформленных браках. Как уже было отмечено выше, в отличие от Юстинианова права, в котором такая форма брака считалась обязательной только для высших сановников, до иллюстриев включительно, Эклога распространяет ее на всех, хотя письменное оформление брака не являлось обязательным. По всей вероятности, на практике оно применялось преимущественно лишь в состоятельных кругах византийского общества. Именно на последние и ориентирована данная статья Эклоги.

Следует отметить, что в отношении брачного имущественного права законодатели VIII столетия отнюдь не связывали себя законами VI в. и их постановления по этому вопросу выявляют значительные расхождения с законодательством Юстиниана. Именно этот круг вопросов наиболее ярко показывает, с другой стороны, что источником, вдохновлявшим законодателей VIII в. при внесении изменений в существующее законодательство, было обычное право народностей, населявших восточные провинции империи.

Согласно данным, которые мы находим в новелле [95] Юстиниана (Nov. Just., 22, 18 (535]), жена приносила с собой при вступлении в брак приданое, обычно не превышающее ста фунтов (ср. Ioannis Lydi de magistratibus, ed R. Wuensch, Lipsiae, 1903, III, 28). Если принять во внимание, что фунт содержал 72 номизмы (или солида, по терминологии VI в.), подобное приданое составляло значительную сумму денег.

Хотя муж юридически являлся владельцем приданого в период брака, фактически его права распоряжения приданым были крайне ограничены. По классическому римскому праву он удерживал приданое в случае смерти жены. По праву VI в. он был обязан возвратить приданое наследникам жены. Отчуждение дотальной недвижимости было запрещено даже при наличии согласия жены на ее продажу. Иск о возвращении приданого носил строгие формы так называемого actio ex stipulatu, и право на сохранение приданого оставалось за мужем лишь в том случае, если развод происходил по вине жены, т. е. было как бы штрафом за ее дурное поведение, приведшее к разводу. Права жены на приданое значительно возросли. Существовавшее положение нашло свое ясное выражение уже в формулировке Дигест: “хотя приданое входит в состав имущества мужа, однако оно принадлежит жене” (“quamvis in bonis maritis dos sit, mulieris tamen est” — Dig., 23, 3, 75 [Трифонин]).

С другой стороны, превращение определенной части имущества мужа (в качестве известного эквивалента приданому) в особую форму, обозначавшуюся термином “предбрачный дар” (donatio ante nuptias) или с VI в. и позднее — “дар по поводу брака” (donatio propter nuptias), давало жене значительную гарантию на случай развода. 97-я новелла Юстиниана (Nov. Just., 97 [539]) установила обязательное равенство приданого жены и предбрачного дара мужа, которое было возведено в закон.

Как мы уже отметили, в статье Эклоги в отличие от законодательства Юстиниана специально подчеркивается, что предбрачный дар отнюдь не должен быть равен по размерам приданому.

В новелле Юстиниана указывалось, что и прирост имущества, входящего в состав приданого и предбрачного дара, должен быть одинаковым. В Эклоге же говорится лишь о том, что муж обязан только следить за безущербным и полным сбережением приданого, а также и того прироста, который принесет приданое за время брачной жизни.

Эта статья Эклоги вошла в состав Частной Эклоги (Ecloga priv. a., II, 3) и Эклоги, измененной по Прохирону (Ecloga ad Proch. m., II, 11). В позднейшем византийском законодательстве размеры соотношения приданого и предбрачного дара, установленные новеллой Юстиниана, не были приняты. [96]

Предбрачный дар должен был быть меньше или во всяком случае не больше приданого жены (Epanagoge, XIX, 1). Закон Юстиниана не был повторен ни в Прохироне, ни в Василиках. Таким образом, суждение Эклоги в этом вопросе оказалось более отвечающим жизненным условиям, чем нормы права Юстиниана, хотя формулировка статьи и не была принята в буквальном смысле слова.

Любопытно отметить, что в “Практике” Евстафия Романа имущественные отношения супругов во время брачной жизни трактуются скорее в духе Эклоги, чем в духе законодательных постановлений Македонской династии (ср. Practica, 66, 21; Ius, I, p. 286). Евстафий Роман указывает, что имущество мужа и жены должно рассматриваться как общее.

Согласно данной статье Эклоги, при заключении брака в письменной форме требовалось три договора. В первом из них должны были быть указаны размеры приданого жены. Второй, аналогичный, вероятно, вручался жене. В третьем говорилось о величине предбрачного дара мужа. В двух встречных договорах должны были быть пункты о четвертой части имущества, полагающейся пережившему супругу на случай бездетности.

К ст. 5

В статье разбирается тот “казус бездетности”, о котором упоминалось и в предыдущей статье. Здесь с полной отчетливостью выступает характерное для Эклоги представление о равенстве прав мужа и жены в деле распоряжения имуществом.

Однако, поскольку в Эклоге вовсе не предусмотрено обязательное равенство приданого и предбрачного дара, соответственно ничего не говорится об обязательном равенстве этих lucra, выделяемых на случай бездетности. По Эклоге их величина стоит в зависимости от размеров приданого.

Законоположение Эклоги удержалось не только в ее позднейших переделках — в Частной Эклоге (Ecloga priv. а., II, 4) и Эклоге, измененной по Прохирону (Ecloga ad Proch. m., II, 12), но и в Эпанагоге (Epanagoge, XIX, 5; 8). В славянском переводе: “полчетвертая часть” (ср. Saturnik, Pzispevky, p. 23).

Хотя Эклога не признает обязательного равенства приданого и предбрачного дара, однако в ней четко проводится мысль о равенстве прав распоряжения имуществом у обоих супругов. Эта черта явственно выступает в случае смерти [97] одного из них. Все имущество мужа в случае его смерти поступает в руки жены. Она несет обязанности по управлению им и по воспитанию детей до наступления их совершеннолетия.

Подобным же образом в случае смерти жены оставшийся в живых супруг “становится владельцем и всего ее приданого и всего ее имущества, не входящего в состав приданого” и несет все заботы по управлению домом и воспитанию детей (II, 7). Имущество, не входящее в состав приданого, носило специальное наименование parapherna или exwproika. В отличие от приданого жена располагала parapherna полностью по своему усмотрению (Zachariae, Geschichte, S. 86).

Дети не имели права притязать на материнское (или на отцовское) имущество. Такой род отношений нарушался лишь в том случае, если кто-либо из родителей вступал во второй брак. В подобном случае дети, если они уже достигли совершеннолетия, могли требовать у матери отцовское имущество, оставив ей лишь ее приданое и принесенный мужем предбрачный дар. Следует отметить, однако, что вопрос о том, подразумевается ли под описательным выражением разбираемой статьи Эклоги “то, что принесено их отцом в качестве увеличения ее приданого в дар”, именно предбрачный дар, остается не вполне ясным ввиду нечеткости формулировки в тексте статьи.

Нами принято толкование этого текста предположительно на основании гипотезы Цахариэ (Zachariae, Geschichte, S. 92, Аnm. 237).

Характерна ссылка в статье на то, что вдова “конечно, составляет казенную опись или инвентарь”. Внимание к письменной документации проявляется и в других статьях Эклоги.

К ст. 7

Статья по своему содержанию вполне аналогична предшествующей, но трактует о случае, когда в живых остается [98]

муж. При этом “муж становится владельцем и всего ее приданого и всего ее имущества, не входящего в состав приданого, как подвластных ему”. Здесь в отличие от предшествующей статьи ясно видно, что парафернальное имущество в период брачной жизни находилось в доме наряду с приданым. В статье, как это часто встречается и в других местах, цитируются библейские и евангельские тексты.

К ст. 8

Данная статья подчеркивает нерасторжимость уз, связывающих оставшегося в живых отца или мать с детьми.

Здесь, как и в предшествующей статье, четко проведена мысль, развивающая дальше тенденции, имеющиеся уже в Юстиниановом праве, о полном равенстве отца и матери как глав семьи. Законодатели говорят об обоих без какой-либо дифференциации их прав и обязанностей. В этом отношении Эклога (как и законодательство Юстиниана) решительным образом расходится с античными римскими представлениями о всемогуществе и власти pater familias над членами семьи. О различии в правах мужа и жены см. ниже (Эклога, II, 12).

К ст. 9

Данная статья сохранена в обеих позднейших переделках Эклоги — в Частной Эклоге (Ecloga priv. a., II, 2) и в Эклоге, измененной по Прохирону (Ecloga ad Proch. т., II, 16). Она имеется также и в Частном Прохироне (Proch. a., VII, 65).

Для широких кругов малоимущего и неимущего населения эта статья Эклоги имела огромное значение, так как заключение брака в письменной форме предполагало наличие у обеих сторон благосостояния. Юридическое признание законными всех перечисленных в статье форм брака, в том числе и такой, когда жена введена в дом мужа без всяких дополнительных формальностей, может рассматриваться как одна из важных черт сравнительно демократической направленности Эклоги. Эта сторона дела оказалась неприемлемой для позднейшего законодательства.

Так, любопытно отметить, что, согласно новелле Льва VI (Nov. Leonis, LXXXIX; Ius, III, p. 185; cp. Harm., IV, 4, 19), обязательным условием брака было церковное благословение. Иначе он не считался законным. Эта мысль четко сформулирована и в схолии к соответствующей статье в Шестикнижии Арменопула (Harm., p. 490) с ссылками на законодательство Льва VI и Алексея Комнина. Новелла Льва VI подтверждает предшествующую, изданную Василием I (Proch., IV, 26; см. также Index, p. 352). Согласно этим узаконениям, конкубинат получил решительное осуждение как [99] недействительная форма брака. Аналогичным образом и в Эпанагоге (Epanagoge, XVI, 1) для заключения брака требовались как обязательные условия либо благословение, либо венчание, либо письменный договор. Все прочие формы брака признавались незаконными.

По Эклоге же считался законным и конкубинат со всеми его последствиями. Характерны в этом отношении слова в разбираемой статье Эклоги: если муж, не имея детей от жены (которую он ввел в дом без всяких формальностей), “попытается изгнать ее без признанной законной причины и [отказаться от] совместной жизни, то пусть даст ей в качестве возмещения, что и естественно, внесенное ею имущество и четвертую часть своего состояния”.

К ст. 10

Как уже было отмечено, с тем же термином мы встречаемся и в Земледельческом законе (ст. 11, 13, 14 и 18). Во всех случаях говорится о неимущих членах общины, не располагающих средствами для ведения хозяйства (ср. Липшиц, Византийское крестьянство, стр. 123 и сл.).

К ст. 11

Эта статья основана на законах, имеющихся уже в более ранних сводах. Так, уже в законе от 30 мая 381 г. (Cod. Th., III, 8, 1) и в новелле Юстиниана от 535 г. (Nov. Just., 22, 23 [535]) для жены установлен годичный срок как минимальный, после истечения которого она имела право вступить во второй брак. Такой же срок назван и в Эклоге. Жена, нарушившая этот срок, лишалась права на законную долю наследства, т. е., если буквально понимать эту статью, лишалась не только прибыли от возрастания суммы ее приданого, но и ее собственного приданого (?). В 22-й новелле Юстиниана речь идет о потере женой прав на доходы от предбрачного дара при нарушении ею установленного срока.

Статья Эклоги перешла в обе ее позднейшие переработки — в Частную Эклогу (Ecloga priv. a., II, 11 —14) и Эклогу, измененную по Прохирону (Ecloga ad Proch. гл., II, 19, 23; 25).

Соответствующие законоположения имеются и в других законодательных сборниках — в Прохироне (Proch., VI, 4), Эпанагоге (Epanagoge, XIX, 15 — 16), Частной Эпанагоге (Epanagoge a., XVII, 4), Номоканоне в четырнадцати титулах (Nomoc. XIV tit., XIII, 2), Шестикнижии Арменопула (Harm., IV, 9 (7), 20 — 23. Однако все они в своем изложении следуют не столько Эклоге, сколько новелле Юстиниана. В славянском переводе Эклоги вместо двенадцатимесячного срока указан двенадцатилетний (ср. Saturnik, Pzispeuky, p. 24).

К ст. 12

Рассматриваемая статья Эклоги, подобно предшествующей, основана на 22-й новелле Юстиниана и перешла в Частную Эклогу (Ecloga priv. a., II, 12); см. также Шестикнижие Арменопула (Harm., V, 12, 51) и Частный Прохирон (Proch. a., VII, 24).

Единственное отличие в правах мужа и жены проявляется в том, что при малолетстве детей муж, если он вступает во второй брак, сохраняет в своих руках управление [101] имуществом. Жена же, если она вторично выходит замуж при наличии детей, обязана до вступления во второй брак позаботиться о том, чтобы найти детям опекуна.

Цахариэ, комментируя этот текст, обращает внимание еще на одно возможное (?) различие: дети от первого брака имеют право наряду с детьми от второго брака наследовать имущество второй жены своего отца; напротив, дети, от первого брака матери не наследуют имущество ее второго мужа (Zachariae, Geschichte, S. 92).

К ст. 13—15

Эта группа статей тесно связана между собой. Статьи содержат типичное для составителей Эклоги обоснование закона ссылками на священное писание. Ссылки приводятся в более подробной форме, чем самый закон. В ст. 13 текст Евангелия от Матфея (XIX, 3) привлечен авторами для определения известных ограничений в отношении развода и для определения тех случаев, когда допускается развод.

Уже в законодательстве IV в. предусматривалась возможность прекращения брака не только в случае смерти одного из супругов, но и при некоторых других обстоятельствах (Cod. Th., III, 16, 1, [331]).

Подробнее этот вопрос рассмотрен в законах последующих императоров IV—VI вв., где число законных причин для развода очень ограниченно, так как законодательство ставило себе целью ограждение брака и интересов детей (ср. Kaser, Das roemische Privatrecht, II, S. 120 sq.).

Если кто-либо из супругов попадал в плен, брак все же оставался в силе. Согласно новелле Юстиниана (Nov. Just., 22, 7 [535]), второй брак для покинутых при подобных обстоятельствах мужа или жены допускался не ранее чем по истечении пяти лет, если местонахождение попавшего в плен оставалось неизвестным.

Сходные законы имеются и в других законодательных сборниках времени раннего средневековья на Ближнем Востоке. Так, в армянском Судебнике Смбата Спарапета (XIII в.) содержится следующее постановление о возможности признания оставшегося супруга свободным от брачного союза:

“Если мужа увели в плен, то жена обязана ожидать его семь лет, а если она в течение этих семи лет выйдет замуж, то это недействительно и считается прелюбодеянием и пусть ее разлучат и наложат семилетнее покаяние. Если же жену уведут [в плен] должен ждать муж, а если он не ждет, то его ожидает такое же наказание. По истечении семи лет они могут свободно заключить брак с другими, но если потом случится, что другая половина вернется из плена, то будет [102] правильно, если по желанию вернувшегося последний брак будет сочтен недействительным, а первый вступит опять в силу” (Смбат Спарапет, Судебник, ст. 40, стр. 48).

Как уже было отмечено выше, по законодательству более раннего времени возможность развода в определенных случаях допускалась законом (Nov. Just., 22, 4, 19 [535]; Cod. Just., V, 17, 8 [449]; ср. Arangio-Ruiz, Istituzioni, p. 450 sq.; Благоев, Еклога, стр. 47 и сл.; Kaser, Das roemische Privatrecht, II, S. 120 sq.).

Предусматривалась и возможность расторжения брака по обоюдному желанию мужа и жены (communi consensu), хотя закон и отрицательно относился к такому разводу. Развод по этой причине был запрещен Юстинианом (Nov. Just., 117, 10 [542]), но вновь разрешен Юстином II ([566]; Ius, III, pp. 6—7). Разрешался и второй брак.

Однако в постклассическом праве была отчетливая тенденция всемерно препятствовать расторжению браков. Развод хотя и разрешался, но лишь в определенных, установленных законом случаях. Притом одни причины считались вполне основательными, “законными”, и совершаемый при наличии подобных причин развод квалифицировался как совершаемый из добрых намерений. Другие же рассматривались как “незаконные”, как результаты достойных осуждения действий — прелюбодеяния, безнравственного поведения, насильственных действий, посягательства на жизнь супруга или потакания таковому; Одной из причин названо наличие злоумышленных действий или намерений по отношению к императорской власти (Cod. Just., V, 17, 7—12 [337, 449, 497, 528, 533, 534]; Nov. Just., 22 [535], 117 [542]).

При разводах по причинам второй группы виновная сторона подвергалась строгим наказаниям. Жена, если она была виновницей развода, теряла свое приданое, предбрачный дар мужа и права на наследственное имущество. Она лишалась права выйти замуж ранее истечения пятилетнего срока. Иногда ее подвергали заточению в монастырь. Муж, виновный в перечисленных незаконных действиях, терял все права на приданое жены, а также и свой предбрачный дар. Если не было приданого и предбрачного дара, он терял четвертую часть своего имущества в пределах до ста фунтов золота. По закону Константина I, если виновной была жена, она подлежала изгнанию, если виновным был муж, он был лишен права жениться вторично.

Подобные же наказания применялись и по отношению к тем лицам, которые разводились без причин, признанных законом.

Законоположения Эклоги по вопросу о разводе сформулированы с большой суровостью. [103]

Сопоставляя причины развода, перечисленные в Эклоге, с теми, которые мы находим в предшествующем законодательстве, можно убедиться в том, что число их значительно сокращено, но появляются и кое-какие новые.

Излагая, как и обычно, сущность вопроса в крайне лапидарной форме (по сравнению с тем, как он был разработан в предшествующем законодательстве, см., например, Cod. Th., III, 16, 1; Cod. Just., V, 17; Nov. Just., 22; 117; 134), Эклога опускает, например, столь важные причины, как заговор против императорской власти, разграбление могил, участие в разбое, не упоминает об увлечении “недозволенными цирковыми и сценическими представлениями”.

С другой стороны, Эклога считает причиной для развода заболевание одного из супругов проказой. Заболевание же душевной болезнью — “одержимость бесом” — до или после заключения брака не признается законной причиной для развода.

По отношению к виновной стороне в Эклоге не предусмотрено какого-либо имущественного наказания в отличие от Юстинианова права (ср. также Эклога, XVII, 27). Согласно праву VI в., виновная жена несла большое имущественное наказание. Подобным же образом и в Сирийском законнике V в. содержится законоположение, по которому муж, освобождающий жену от брачных уз, не обязан возвратить ей приданое, если он может доказать наличие одной из причин, предусмотренных в законе как основание для развода (см. Bruns und Sachau, Syrisch-roemisches Rechtsbuch, S. 104, ст. 84 арабской версии = 86 армянской версии). Только в том случае, если он расходится с женой по какой-либо иной, не признанной законом причине, он обязан вернуть ей приданое. По всей вероятности, после издания Эклоги было признано, что все случаи развода, выходившие за рамки тех, которые перечислены в рассматриваемых статьях Эклоги, являлись незаконными. Трудно предположить, чтобы в этом вопросе юристы VIII столетия руководствовались в своей судебной практике законоположениями прежнего времени. Из новеллы императора Льва IV и Константина VI, изданной в период между 776 и 780 гг., можно заключить, что действующие законы считались требующими беспрекословного исполнения. Поскольку в жизни бывали часто случаи, нуждавшиеся в смягчении, законодатели были вынуждены вновь и вновь напоминать об обязательности закона.

О нарушениях и обходах закона с помощью всевозможных ухищрений можно составить себе представление по некоторым канонам Трулльского собора. Так, например, в 53-м каноне упоминается о том, что в некоторых местах крестные отцы, после того как они участвовали в обряде крещения [104] детей, вступают в брак с овдовевшими матерями своих крестников. Как было отмечено выше (см. комментарий к II, 2), подобный брак был вновь запрещен Эклогой и считался недействительным. Некоторые лица, желающие разойтись с женой, учитывая это законоположение, выступали в роли крестных своих же собственных детей (Zachariae, Geschichte, S. 79).

Следует сказать, что в позднейшем византийском праве удерживаются нормы Юстинианова права (Epanagoge, XXI, 5. 6; Proch., XI, 5; Bas., 28, 7, 1).

В Эклоге, измененной по Прохирону, текст Эклоги повторен без существенных изменений (Ecloga ad Proch. т., III, 3).

Статья 13 Эклоги была использована составителями Закона Судного. Однако в последнем, как и в славянском переводе Эклоги, несмотря на сходство содержания, имеются дополнения и изменения. Они касаются, в частности, причин развода. См. подробности: Ганев, ЗСЛ, стр. 584—612; ЗСЛ (Тихомиров), ст. 33.

К титулу III

Этот титул, трактующий об имущественных правах мужа и жены, ярко выявляет характерный для всего византийского права принцип имущественной самостоятельности жены. Основой для составителей Эклоги при создании данного титула явилось более раннее законодательство византийских императоров “об обещанном, но не переданном приданом” (ср. Cod. Just., V, 15, 1—3; Nov. Just., 100 [539]). Однако при сравнении законоположений Эклоги с ее источниками нельзя не обратить внимания на то, что авторы Эклоги трактуют вопрос о приданом с большой самостоятельностью, по-видимому, опираясь здесь на некоторые обычаи своего времени. Законодательство императоров Македонской династии следует и в этом вопросе, как и в большинстве других, не за Эклогой, а за Юстиниановым правом. Влияние Эклоги на последующие законодательные сборники прослеживается только в ее позднейших переделках — Эклоге, измененной по Прохирону (Ecloga ad Proch. m., IV, 1; 2), и в Частной Эклоге (Ecloga priv. a., III, l; 2).

По воззрениям римских и византийских юристов, приданое рассматривалось как вклад жены в расходы по ведению общего хозяйства в период брачной жизни (ср. Dig., 23, 3; Cod. Just., V, 12). Приданое могло состоять “из движимого, недвижимого и самодвижущегося имущества” (Cod. Just., V, 12, 30 [529]).

Положение о приданом составляло одну из важных сторон византийского брачного права. Приданое могло быть [105] различного происхождения. Приданое могли вносить отец жены или ее дед — dos profecticia, она сама или даже какие-либо третьи лица — dos adventicia (Dig., 23, 3, 5 [Ульпиан]).

Первоначально в древнейшем римском праве приданое считалось собственностью мужа. С течением времени, однако уже в классическом римском праве проявилась тенденция расширения прав жены на приданое. Так, например, после смерти мужа она уже получала возможность требовать свое приданое у его наследников. Тем не менее она не располагала правом собственности на приданое (Kaser, Das roemische Privatrecht, I, S. 71, 284, 285, 287 sq.).

В византийском праве проводился совершенно иной принцип. Приданое оставалось собственностью жены, а муж рассматривался только как лицо, распоряжающееся им во время семейной жизни, но обязанное возвратить жене приданое в случае расторжения брака.

В VI в. жена получила право на специальный иск для судебной защиты своих прав на приданое (Arangio-Ruiz, Istituzioni, p. 457; Kaser, Das roemische Privatrecht, II, S. 131). Аранджо-Руиц видит в этом изменении взглядов на приданое влияние обычного права восточных провинций.

По Юстинианову законодательству, как и по Эклоге, обещание дать приданое могло быть сделано как в письменной, так и в устной форме. Но в соответствии с тенденциями, характерными для развития права постклассического периода, предпочтение отдавалось документальному оформлению — instrumentum dotale. Приданое могло быть передано до заключения брака, но допускалось и вручение его в течение брака. В Кодексе Юстиниана (Cod. Just., V, 15) специальное внимание уделено случаям, когда приданое было обещано, но не вручено; подобный же случай мы находим и в данном титуле Эклоги. Если муж при вступлении в брак еще не был совершеннолетним, то он имел право по достижении совершеннолетия возбудить иск о передаче приданого, однако не позже достижения им двадцати пяти — двадцати семи лет. Следует напомнить, что по Юстинианову праву (Inst., I, 22; 23) мужчины считались совершеннолетними по достижении ими четырнадцатилетнего возраста. Однако до двадцати пяти лет они рассматривались как не вполне самостоятельные (minores) и должны были привлекать при заключении юридических сделок особых попечителей — кураторов. Таким образом, возрастом полного совершеннолетия считалось двадцатипятилетие. В комментарии Н. Благоева к интересующему нас титулу Эклоги, по-видимому, ошибочно указано, что возрастом полного совершеннолетия был двадцать один год (см. Благоев, Еклога, стр. 59). По Кодексу Юстиниана муж или его наследники имели право в течение одного года со времени, [106] смерти мужа или жены или с момента прекращения брака возбудить иск об обещанном, но не переданном приданом (Cod. Just., V, 15, 3; ср. Kaser, Das roemische Privatrecht, II, S. 134, Anm. 41). В новелле Юстиниана (Nov. Just., 100 [539]) говорится, что если муж после двух лет брака не получил обещанного приданого, то он или его наследники имеют право в течение одного года взыскать приданое судебным порядком. В том случае если брак продолжается от двух до десяти лет, мужу и его наследникам это право предоставлялось лишь в течение трех месяцев. По истечении же десятилетия и муж и его наследники утрачивают право иска об обещанном, но не переданном приданом.

В Эклоге сроки иные, нет упоминания и о праве наследников на возбуждение иска. Интересно также указание Эклоги, что муж может востребовать приданое, “если родители девушки располагают состоянием”. Из этого следует, что наличие приданого рассматривалось Эклогой как важная, но не обязательная сторона законного брака (ср. также комментарий к II, 10). Заслуживает внимания также дважды подчеркнутое законодателями сохранение в силе при всех обстоятельствах обязательств мужа по отношению к жене, принятых им на себя при заключении брака (Kaser, Das roemische Privatrecht, II, S. 134, Anm. 41).

В Сирийском законнике (Bruns und Sachau, Syrisch-roemisches Rechtsbuch, S. 12; § 35,36) имеются аналогичные указания на законный брак без приданого — jerhn.

Привилегированное положение приданого по отношению к другому имуществу признавалось уже и в предшествующем законодательстве, в особенности в законодательстве Юстиниана, характерной чертой которого являлось внимание к обеспечению имущественных прав жены (Cod. Just., V, 13 [De rei uxoriae actionibus]; Cod. Just., V, 12 [De iure dotium]; Cod. Just., VII, 74 [De privilegiis dotis]; VII, 73, 2 [De privile-giis fisci]).,

Следует отметить, однако, что признание имущественных прав женщин в византийском праве отнюдь не означало их полного уравнения в правах с мужчинами. Женщины не могли занимать официальные должности, не могли представлять каких-либо других лиц в суде, не могли состоять опекунами чужих детей и внуков. Несмотря на то, что в Эклоге заметна тенденция идти еще дальше в направлении увеличения имущественных прав женщин, тем не менее и здесь все остается в отношении перечисленных пунктов по-старому.

В отличие от предшествующего и последующего законодательств защита прав жены на приданое проведена в Эклоге со всей возможной решительностью. Так, даже если муж имел задолженность перед фиском, то в случае его смерти [107] взыскание по этой задолженности производится фиском только после того, как вдова восполнит свое приданое из оставшегося после смерти мужа имущества (Эклога, III, 2). Мы не находим в Эклоге той оговорки, которая ограничивает эти права жены в других законодательных сборниках. В Кодексе Юстиниана (Cod. Just., VII, 73), в Прохироне (Proch., IX, 15, 17) и Шестикнижии Арменопула (Harm., I, 13, 25, 28) это законоположение сформулировано так: жена имеет предпочтительные даже перед фиском права по отношению к имуществу мужа (при наличии задолженности у мужа перед фиском), однако лишь в том случае, если этот долг не существовал прежде получения приданого мужем — “Mulier in dote debito fiscali praefertur, nisi hoc anterius extiterit” (Proch., IX, 15, 17; cp. Cod. Just., VII, 73, 2).

Привилегированное положение вдовы особенно четко выступает при сопоставлении законоположения Эклоги (III, 2) с конституцией Кодекса Юстиниана (Cod. Just., VII, 73, 2), где в основу решения вопроса о порядке удовлетворения кредиторов положена очередность долга. Если задолженность фиску предшествовала другим долговым обязательствам, то фиск имел привилегию перед другими кредиторами; в противоположном случае он терял ее. (О значении термина crewjeilethV — “кредитор” — см. исследование К. Triantaphyllopulos в Arcetwn idiwt Dioaiou, vol. 10, 1943, p. 371 sq., cp. Zepos, Die byzantinische Jurisprudenz, S. 16).

К титулу IV

Вопрос о дарениях и о тех формах, при которых акт дарения — donatio — приобретал юридически законную силу, был разработан еще в классическом римском праве. Дарение могло быть осуществлено различными путями — непосредственной передачей объекта дара, путем прощения долга, путем дарственного обещания, которое облекалось в торжественную форму договора, носившего наименование стипуляции и осуществлявшегося в форме устных вопросов и ответов договаривавшихся сторон.

В 204 г. законом Марка Цинция Алмента (Kaser, Das roemische Privatrecht, I, S. 503 sq.; cp. Arangio-Ruiz, Istituzioni, p. 580 sq.; Дыдынский, Латинско-русский словарь к источникам римского права, Варшава, 1890, стр. 77) было запрещено делать дары свыше определенной (нам не известной) суммы, за исключением только таких случаев когда дар делался в пользу близких родственников (когнатов до пятой степени родства) или свойственников (до второй степени) либо опекуном в пользу подопечного лица или вольноотпущенником в пользу патрона. Этот закон принадлежал к категории [108] “несовершенных” — lex imperfecta. Он не налагал наказания за дарение свыше установленной меры, но давал возможность признания дара недействительным, предоставляя решение вопроса о последствиях нарушения закона претору, юристам и императору.

Уже начиная с III в. н. э. вошло в обычай оформлять дарение письменным договором или регистрировать его в официальных органах. Однако, как это отмечает Э. Леви, в спорных случаях судьи руководствовались, по крайней мере в столице, законом Цинция, и права истцов оказывались нередко незащищенными и не поддерживались властями, хотя и были фиксированы письменно. В провинциях дело часто обстояло еще хуже. В результате ситуация оказалась крайне запутанной и порождала много недоразумений (Levy, Westroemisches Vulgarrecht, S. 235 sq.). Законом Константина (Cod. Just., VIII, 53 (54), 25 [316]) были внесены изменения в прежние нормы. Были установлены определенные формы, при соблюдении которых дарения только и получали законную силу. Всякий дар должен был быть не только заявлен перед судом, но и зарегистрирован в официальных органах (insinuatio). В основе этого закона лежали не столько положения теоретического порядка, сколько внедрившиеся в период его издания обычаи.

При последующих византийских императорах были внесены некоторые изменения в законодательство о дарениях, В VI в. необходимость осуществления дара в форме insinuatio была признана только для даров, сумма которых превышала пятьсот солидов. Для прочих дарений формы были значительно упрощены, в особенности для даров, предназначенных “благочестивым” учреждениям: регистрация и письменное оформление договора стипуляции не требовались (Cod. Just., I, 2, 19, [528]; VIII, 53 (54), 34, la [529]; ср. Kaser, Das roemische Privatrecht, II, S. 288 sq.). Простой договор о даре, таким образом, получал законную силу и давал право юридического иска.

Внесение таких изменений в юридическую практику было, по всей вероятности, обусловлено тем, что правительство Юстиниана было заинтересовано в облегчении путей для увеличения количества даров в пользу церквей, монастырей и прочих “благочестивых” учреждений. Прижизненные и посмертные обещания пожертвования имуществ в пользу подобных учреждений, обещания, дававшиеся часто под влиянием случайных обстоятельств, легко превращались в освященные законом обязательства, по которым церкви, монастыри, странноприимные дома, богадельни, сиротские приюты, больницы могли взыскивать с дарителей обещанные им при каких-либо условиях имущественные ценности судебным [109] порядком. Достаточно было иметь на руках письменное соглашение о даре или засвидетельствовать факт наличия устной договоренности, чтобы возбудить иск. Характерно, что так трактует вопрос законодатель VI в., особо ссылаясь на дары благочестивым учреждениям, “в особенности если дар является актом благочестия или дарением благочестивым учреждениям” (Cod. Just., VIII, 53 (54), 35, 5d [530]).

Само собой разумеется, что таким путем открывался широкий простор для притока средств и умножения богатств в церковных и монастырских учреждениях. Для церквей и монастырей время правления Юстиниана было, как известно, поистине “золотым веком”. Таким образом, эта, казалось бы, чисто юридическая реформа имела глубокий социальный смысл. Она прекрасно увязывается с общей направленностью социально-экономической политики Византийского государства в VI и последующих веках (Zachariae, Geschichte, S. 205, 303 sq.).

Положения о видах и формах дарений в краткой форме воспроизводятся и в комментируемом титуле Эклоги. Однако при сравнении статей Эклоги с данными предшествующего законодательства выступает ряд существенных отличий, характерных для этого законодательного сборника. Эклога, подобно предшествующему праву, допускает дарения как при жизни, так и в случае смерти дарителя. Эклога признает законными дарения, осуществляемые и в письменной, и в устной форме.

Но устная форма дарений разрешается лишь тогда, когда дар производится при жизни дарителя. Для того чтобы такой дар считался законным, требовалось, чтобы даритель достиг совершеннолетия и чтобы дар был заявлен в присутствии свидетелей. В населенных местах число свидетелей должно было быть пять человек, в пустынных и уединенных местностях было достаточно и трех свидетелей. Такое же число свидетелей считалось обязательным и при даре, оформленном письменно. Вопрос о количестве свидетелей был пересмотрен уже вскоре после издания Эклоги, во второй половине VIII в., в сторону увеличения. В новелле Ирины говорится, что при заключении всевозможных сделок (мировых, дарений, купли-продажи, займов, закладов и т. д.) необходимо присутствие семи или пяти свидетелей. Число их могло быть меньше только при завещаниях или освобождениях (Nov. Irenae, Ius, III, XXVII, pp. 55—59).

Ни о каких иных формах дарения или же о каких-либо изменениях формы дара в зависимости от суммы, как это было прежде, в Эклоге упоминаний не находим. По-видимому, эти градации в зависимости от суммы в VIII в. практически уже не применялись. [110]

Иной точки зрения придерживается, однако, Н. Благоев. Комментируя этот текст, он отмечает, что в вопросе о различении форм дарений Эклога молчаливо признавала законоположения Юстиниана (Благоев, Еклога, стр. 64). Следует сказать тем не менее, что для такого предположения, на наш взгляд, оснований нет. Характерно, что ни в Эклоге, ни в новелле Ирины нет никакого упоминания об insinuatio (Kaser, Das roemische Privatrecht, II, S. 55; Arangio-Ruiz, Istituzioni, p. 582). Из этого можно сделать вывод, что эта форма дарений в VIII в. вышла из употребления.

Дарения на случай смерти предполагали, что дарение осуществляется тогда, когда смерть дарителя предшествует смерти лица, которому предназначен дар. Даритель сохранял за собой право отменить подобный дар в любое время.

В Юстиниановом праве на этот разряд дарений не распространялись какие-либо ограничения в отношении суммы дара, а также и в отношении тех лиц, кому предполагалось осуществить дар. Так, например, в некоторых случаях разрешались дарения между супругами. По Кодексу Юстиниана обязательным условием при дарении на случай смерти являлось лишь наличие пяти свидетелей (Cod. Just., VIII, 56 (57), 4 [530]).

Как по Эклоге, так и по Юстинианову праву дарения между живыми — inter vivos — могли быть отменены в определенных случаях: если получающий дар нанес дарителю грубые оскорбления или причинил ущерб его имуществу, или же не выполнил тех условий, которые были оговорены дарителем при даре. Дарения на случай смерти могли быть отменены либо по желанию дарителя, либо, если лицо, которое должно было получить дар, умирало раньше дарителя.

В позднейших законодательных сборниках — в Прохироне (Proch., XIII, 3), Василиках (Bas., 47, 2. 10), Шестикнижии Арменопула (Harm., III, l; 2) — в трактовке вопроса о дарениях сочетаются нормы Юстинианова права и Эклоги.

Аранджо-Руиц отмечает, что общей тенденцией постклассического права было стремление рассматривать дары на случай смерти как одну из форм завещания своего имущества; они приравнивались к легатам. С полной четкостью это вытекает из Институций Юстиниана: “На случай смерти будет дарение, которое осуществляется в ожидании смерти, когда дарение делается с условием; если даритель умрет, да принадлежит дар тому, кто его получил; если даритель останется жив или раскается в подарке, или если получающий дар умрет раньше дарителя, то дар получит обратно даритель. Все эти виды дарения на случай смерти вообще установлены по образцу легатов. Когда у юристов возникло сомнение, отнести ли тот или иной случай к дарению или к легату, и когда [111] сказались основания и в пользу первого и в пользу второго, то и юристы разошлись во мнениях — одни склонялись в сторону первого, другие в пользу второго; мы постановили, чтобы этот случай во всех прочих отношениях приравнивался к легатам, и да будет впредь так, как мы решили в нашем постановлении” (Inst., II, 7, I; ср. Arangio-Ruiz, Istituzioni, p. 584).

К ст. 1

Эклога в отношении формы, требуемой для признания законности простого дарения, т. е. дарения между живыми людьми, в этой статье, как было указано, отступает от Юстинианова права.

К ст. 2

Из текста статьи видно, что наличие свидетелей было обязательным как при устном, так и при письменно оформленном дарении.

К ст. 3

Данная статья свидетельствует, что дар, подобно легату, получает полную силу только после смерти дарителя, так как последний при определенных обстоятельствах, о которых речь будет ниже, в ст. 6, может отменить свое решение. [112]

К ст. 4

Речь идет о той же категории дарений на случай смерти, как и в предшествующей статье. Остается непонятным, что в точности подразумевается под словами: “делается так же, как было выяснено выше”. Однако выше мы находим лишь то, что повторено в этой статье. Может быть, это намек на формы, которые рассматривались подробно в законодательстве Юстиниана?

Статья включена в обе переделки Эклоги (Ecloga ad Proch. гл., V, 4; Ecloga priv. a., IV, 5).

К ст. 5

Здесь, как и в предшествующих статьях, речь идет о дарах на случай смерти. В статье кратко изложены положения, которые имеются уже в законодательстве VI в. Ср. Dig., 39, 6, 35, 4; Nov. Just., 87 [539]. Статья воспроизведена в последующих законодательных сборниках: Ecloga priv. a., IV, 6; Ecloga ad Proch.m., V, 5; Epanagoge, XXII, 5; Proch. a., XIII, 21.

К ст. 6

Аналогичные статьи имеются и в позднейших переделках Эклоги (Ecloga priv. a., IV, 7; Ecloga ad Proch. m., V, 9), a также в Прохироне (Proch., XIII, 3), Эпанагоге (Epanagoge. XXII, 11) и Шестикнижии Арменопула (Harm., III, 2, 3).

К титулу V

Пятый титул Эклоги посвящен вопросу о наследовании по завещаниям.

Римское право классической эпохи знало три формы наследования: наследование по закону, т. е. наследование ближайшими родственниками умершего — членами его семьи, наследование по завещанию и необходимое наследование. Хотя исторически наследование по завещанию возникло позже наследования по закону, но именно наследование по завещанию являлось краеугольным камнем римского наследственного права классической эпохи. С течением времени к этим двум формам наследования, в интересах защиты прав [113] близких родственников от произвола наследодателя при составлении завещания, был присоединен третий вид наследования — так называемое необходимое наследование.

Эта третья форма содержала ряд ограничений прав завещателя в защиту прав близких к нему лиц и устанавливала их обязательное участие в наследстве.

Согласно правилу, приписанному в Дигестах (может быть, и неверно — см. Kaser, Das roemische Privatrecht, I, S. 567, Anm. 3) юристу Помпонию (Dig., 50, 17, 7 [Pomponius libro terzio ad Sabinum]), римское право придерживалось принципа, что наследование по завещанию исключает наследование по закону. Обе формы вместе существовать не могут. Однако уже в классическую эпоху появилось немало исключений из этого правила.

Множество последующих императорских распоряжений и указов еще более усложнили стройную систему римского наследственного права (Kaser, Das roemische Privatrecht, II, S. 334—336 sq.; Arangio-Ruiz, Istituzioni, p. 508 sq.).

К VI в. система наследственного права представлялась весьма сложной, запутанной и противоречивой. В Институциях, Дигестах и Кодексе Юстиниана отразились различные стадии развития римского наследственного права, начиная еще с законов “Двенадцати таблиц”. В то же время законодательство VI в. и, в частности, Новеллы Юстиниана содержат общую перестройку системы наследования в связи с изменившимися требованиями жизни.

Две из новелл Юстиниана — 118 [543] и 127 [548] — посвящены наследованию по закону; новелла 115 [542] — наследованию по завещанию. Это законодательство VI в. явилось отправной точкой при составлении соответствующих статей Эклоги, которые, однако, вносят некоторые изменения.

В праве IV—V вв. обычными формами завещаний были две письменные. Согласно первой форме, в постклассическом праве требовалось пять свидетелей, согласно второй, — семь. Первая из них была связана в своем происхождении с ius civile (гражданским правом) и предоставляла наследникам всю полноту наследственных прав — hereditas; вторая, связанная с ius praetorium (преторским правом), давала наследнику право юридического владения имуществом — bonorum possessio. С течением времени это юридическое различие утратило свое практическое значение. С 339 г. по закону императора Константина в порядок составления завещания было внесено изменение. Не требовалось более прежних торжественных форм выражения воли завещателя. Завещатель должен был лишь в точности выразить свои намерения и высказать свою волю в определенной форме. Согласно новелле Феодосия (Nov. Th., 16, 2 [439]; ср. Cod. Just., VI, 23, 21; ср. [114] Покровский, История римского права, стр. 389), считалось обязательным присутствие семи свидетелей (Kaser, Das roemische Privatrecht, II, S. 342 sq.). Для действительности завещания были необходимы подписи свидетелей — subscriptio (Cod. Just., VI, 23, 21 [439]). Наряду с письменным законным считалось и устное завещание, если оно делалось в присутствии семи свидетелей, при этом обязательным условием было одновременное участие этих свидетелей (Cod. Just., VI, 23, 21 4).

К VI в. древнейшие формы завещаний — перед народным собранием, перед фронтом — и возникшая позднее форма фиктивной продажи имущества, так называемое nuncupatio, уже вышли из употребления.

Обычной формой завещания в Юстиниановом праве являлось устное завещание, сделанное в присутствии семи одновременно участвующих свидетелей, или подобное же письменное завещание. Письменное завещание должно было быть или подписано завещателем и свидетелями, или написано рукой завещателя, или в случае его неграмотности подписано за него особым “восьмым лицом”.

Что касается публично заявленных завещаний, то в эту эпоху они могли делаться либо в форме передачи завещания правителю области на сохранение, либо перед судом.

Особые правила были предусмотрены при составлении завещаний слепыми (требовалось восемь свидетелей), при завещаниях, оставленных во время эпидемий (не требовалось присутствия свидетелей в одной комнате с завещателем), при завещаниях, сделанных вдали от городских поселений (было достаточно пять свидетелей). В завещаниях, написанных родственниками по восходящей линии в пользу детей, не требовалось ни подписей, ни свидетелей. Должен был быть только написан собственноручно список детей с указанием доли наследства или дара. При подобных устных завещаниях было достаточно двух свидетелей.

Что касается наследования по закону, то здесь начиная с III в., в отличие от римского права классической эпохи, все более и более внедрялся принцип когнатического родства как предпочтительный при определении прав на наследство взамен господствовавшего в классическом римском праве агнатического принципа. Появилась тенденция уравнения прав наследников независимо от пола и расширения прав матери.

Система наследования по закону была специальным предметом двух новелл Юстиниана. Было установлено четыре класса законных наследников; каждый из ближайших исключал последующий (подробно см. ниже, в комментарии к титулу VI). В тех же новеллах было пересмотрено и право так называемого необходимого наследования лиц, интересы которых должны были быть предусмотрены в завещании. В круг [115] необходимых наследников включались родственники по нисходящей линии без ограничения в степени родства. Если нисходящих родственников не было, то призывались к наследству родственники по восходящей линии и братья и сестры. В пользу этих лиц выделялась доля наследства, которая была точно определена законом. В 118-й новелле обязательная доля детей, если их было более четырех, установлена в размере одной трети имущества. Если же детей было пять или более, то причитающаяся им доля определялась в размере половины всего наследства (Arangio-Ruiz, Istituzioni, p. 549 sq.; Kaser, Das roemische Privatrecht, II, S. 355 sq.).

Точно так же и в Эклоге обязательная доля детей определена в размере не менее одной трети наследства и даже половины его, если детей было более четырех.

В случае если завещатель без достаточных к тому оснований не оставлял в завещании доли, причитающейся необходимому наследнику, последний имел право предъявить иск к наследнику по завещанию в течение пяти лет со времени получения тем наследства.

В 115-й новелле Юстиниана (Nov. Just., 115, 3 [542]) подробно перечислены причины, при наличии которых необходимые наследники могут быть лишены наследодателем причитающейся им по закону доли наследства. Отмечая, что в различных законодательствах указываются по-разному случаи неблагодарности детей, которые дают основание к лишению их прав на наследство, законодатель VI в. перечисляет такие случаи: 1) если кто-либо поднимет руку на родителей; 2) если он нанесет им тяжкое и бесчестное оскорбление; 3) если обвинит их в уголовных преступлениях, которые не направлены против императора и государства; 4) если наследники как знахари встречаются со знахарями; 5) если они покушаются на жизнь своих родителей, пытаясь их отравить ядом или другим способом; 6) если сын выступает как доносчик на своих родителей и своим доносом наносит им тяжкий ущерб; 7) если кто-либо из родителей окажется в заточении, а дети, которые должны были наследовать без завещания, не захотят за них поручиться либо по причине личной, либо из-за долгов; 8) если сын войдет в связь с мачехой или конкубиной отца; 9) если сын против воли родителей вступит на кинегий или станет мимом и останется таковым, хотя его родители не имели подобной профессии; 10) если у православных родителей дети не станут придерживаться православной веры. Приводятся и некоторые другие причины. Новелла перечисляет также и те случаи, когда дети не имеют права обходить в завещании своих родителей.

Значительная часть этих случаев предусмотрена и в Эклоге (VI, 13). [116]

К ст. 1

Перечисленные в этой статье категории лиц, лишенных права завещания, вкратце воспроизводят перечень, имеющийся уже в более ранних законодательных памятниках (ср. Inst., II, 12; Dig., 28, 1; Cod. Just., VI, 22, 10—12 [531]). Подобные же узаконения повторяются в Прохироне (Proch., XXI), Эпанагоге (Epanagoge, XXIX), Шестикнижии Арменопула (Harm., V, 1) и в последующих переделках Эклоги (Ecloga ad Proch. т., VI, 1—5; Ecloga priv. a., V, 1).

К ст. 2

Статья Эклоги воспроизводит установления Юстинианова права без сколько-нибудь существенных изменений.

К ст. 3

В Институциях Юстиниана (Inst., II, 10, 14) указывается на возможность составления завещаний не только в письменной, но и в устной форме: “Если кто-либо захотел бы составить завещание по гражданскому праву не в письменной форме, то он в присутствии семи свидетелей должен заявить им свою волю. Такое завещание имеет полную юридическую силу и установленное в нем является нерушимым согласно гражданскому праву” (ср. Cod. Just., VI, 23, 26 [528]).

К ст. 4

В этой статье, как и в предшествующих, законодатели опираются на Юстинианово право. Однако Эклога вносит изменение в число свидетелей, присутствие которых считается обязательным для того, чтобы завещание считалось действительным. По закону 534 г. (Cod. Just., VI, 23, 31) минимальное количество свидетелей — пять человек (minus autem nullo modo consedimus). В данной статье — три. Статья Эклоги перешла в ее позднейшие переделки (Ecloga ad Proch. m., VI, 8; Ecloga priv. a., V, 4). [117]

К ст. 5

В данной статье Эклога рассматривает вопрос о так называемом необходимом наследовании. Упоминающиеся в этой статье судьи, по-видимому местные, обозначены тем же термином ахроата i (греч. текст), что и судьи Земледельческого закона. Например, в ст. 7 Земледельческого закона к подобным же судьям прибегали при решении спорных вопросов о границах участков между двумя селениями. Нерушимость завещания, в котором по желанию завещателя дети отстранены от наследства вследствие их непочтительного и оскорбительного поведения по отношению к родителям, соответствует установлениям 115-й новеллы Юстиниана (ср. выше). Согласно новелле 115, наследодатель имел право по таким причинам лишать детей права наследования — exheredatio. Что касается детей, родившихся после составления завещания — postumi, то по римскому праву требовалось, чтобы они были в прямой форме назначены наследниками или лишены наследства. Такие наследники не могли быть обойдены молчанием, они должны были быть обязательно названы по имени — nominatim. В противном случае все завещание объявлялось недействительным и к наследованию имущества призывались наследники по закону (Cod. Just., VI, 29 [530]; Kaser, Das roemische Privatrecht, II, S. 364).

Любопытные отступления от норм византийского права в отношении прав лишения наследства детей имеются в Сирийском законнике. Согласно статье Законника (Bruns und Sachau, Syrisch-roemisches Rechtsbuch, S. 6), полное отстранение детей от наследования признается невозможным. Обязательная доля в размере четвертой части за ними сохранялась даже в том случае, если они были повинны в недостойном поведении: “четверть своего имущества наследодатель обязан оставить в завещании своим детям, так что его опозорившиеся дети получат от четверти имущества своего отца причитающуюся им долю, будь то мужчины или женщины”.

В армянском Судебнике Смбата Спарапета (ст. 118) была установлена разница в долях между сыновьями и дочерьми: “Закон повелевает, чтобы две сестры получали долю одного брата, ибо две девочки ценятся как один мальчик, а жена ценится как половина мужа” (Смбат Спарапет, Судебник, стр. 108).

Под легатами имеются в виду распоряжения завещателя наследникам отказать (после получения ими наследства) известные суммы или части имущества тем или иным названным лицам. По определению, имеющемуся в Институциях [118] Юстиниана (Inst., II, 20), “легат есть род дара, оставленного покойным”. Лица, получавшие легат, не считались наследниками в собственном смысле слова. Они не были обязаны отвечать за долги наследодателя, но не могли получить отказанное им, если долги по наследству еще не были покрыты. Формы легатов с IV в. (Cod. Just., VI, 37, 21 [339]) были значительно упрощены. Легатов по закону не было. Легаты могли быть отказаны только по завещанию, составлявшемуся в виде письма к наследнику в присутствии пяти свидетелей (Cod. Just., VI, 36, 8, 3 [424]; VI, 43 [531]).

В античную эпоху существовали четыре точно разграниченные формы легатов — древнейшей формы отказов через виндикацию, дамнацию, разрешение, прецепцию (Inst., II, 20). В Юстиниановом праве такого четкого разграничения нет. Легат мог быть отказан путем завещания, предсмертным распоряжением, сделанным в простом письме без всякой торжественности (кодицилла), и в форме просьбы, обращенной к наследникам (фидеикомисс). Все легаты по своей юридической силе были приравнены Юстинианом к фидеикомиссам (Kaser, Das roemische Privatrecht, II, S. 388 sq.; Schulz, Geschichte, S. 370). По праву VI в. в кодициллах разрешалось делать любые завещательные распоряжения, кроме назначения наследника и лишения наследства (Inst., II, 25). Исходя из сказанного, можно полагать, что в Эклоге под легатами понимаются все виды отказов без какого-либо более точного определения. Статья Эклоги вошла в ее позднейшие переделки (Ecloga priv. a., V, 5; Ecloga ad Proch. m., VI, 10; ср. Harm., V.5,8).

К ст. 6

Эта статья опирается на более ранние законоположения, в частности на 115-ю новеллу Юстиниана, хотя в последней речь идет только о психически больных родителях, заботу о которых взял на себя вместо родных детей чужой человек. Таким образом, Эклога и здесь, исходя из права VI в., отнюдь не копирует его. Законоположение Эклоги вошло в Эклогу, измененную по Прохирону (Ecloga ad Proch. m., VI, 11). К ст. 7

Следует отметить, что по более старому законодательству обязательная доля каждого из необходимых наследников составляла лишь четверть причитавшейся ему по закону части наследства. Что касается Эклоги, то обычно в этом законодательном сборнике под термином “законная доля” — nomimoV moira — подразумевается одна треть наследства (XVI, 4). Может быть, исключением является употребление этого термина в статье I титула XVI (Zachariae, Geschichte, S. 172). В целом Эклога, таким образом, следует в этом вопросе тем решениям, которые были приняты в 18-й новелле Юстиниана.

К ст. 8

При составлении завещания раненным на войне или в дороге минимальное количество свидетелей, согласно этой статье Эклоги, установлено в два человека. Отступление от обязательных в других случаях форм и их упрощение здесь распространены не только на воинов но и на гражданских лиц. Это законоположение перешло в Прохирон (Proch., XXI, 16) и Шестикнижие Арменопула (Harm., V, 1, 36).

К титулу VI

Рассматриваемый титул Эклоги, подобно предшествующему, посвящен вопросам наследственного права. В центре внимания законодателей стоят здесь вопросы наследования при отсутствии завещания, т. с. так называемого наследования по закону.

Как уже было нами отмечено выше (см. комментарий к титулу V), порядок наследования по закону был подвергнут систематическому пересмотру в VI столетии, в частности в 118-й и 127-й новеллах Юстиниана. Установленные обеими новеллами VI в. нормы оказали очень большое влияние на все последующее законодательство, в том числе и на Эклогу. Последняя, однако, принимая в целом порядок допуска к наследованию, предписанный Юстиниановым правом, в частностях во многом отступает от него. В этом можно легко убедиться при детальном сравнении статей титула VI Эклоги с новеллами VI в.

Юстинианово право определяет порядок допуска к наследству, исходя из преимущественных прав когнатов, т. е. кровных родственников, в отличие от античного римского права основанного на признании агнатического принципа, т. е. гражданского родства, устанавливаемого нахождением под властью отца — pater familias.

Кровные родственники призывались к наследованию по порядку их близости к умершему без различия пола. В первый класс наследников включались десцеденты, т. е. нисходящие родственники наследодателя — сыновья и дочери, внуки от ранее умерших сыновей и дочерей и т. д. Наследство делилось между ними поколенно — in stirpes, — так, что дети ранее умершего отца или матери получали все вместе часть наследства, которая причиталась их отцу или матери.

Второй класс составляли ближайшие родственники по восходящей линии (отец, мать, дед, бабушка), причем при наличии более близких родственников из их числа только те и призывались к наследованию. Наряду с этими родственниками наследниками считались полнородные братья и сестры наследодателя, а также дети ранее умерших братьев и сестер наследодателя. За исключением последних, получавших свою часть вместе, раздел наследства между родственниками, входившими во второй класс наследников, производился поголовно — in capita. Если же не было братьев и сестер, а одни только восходящие родственники, наследство делилось по линиям — in lineas, т. е. одна половина наследственного имущества шла восходящим родственникам по материнской линии, вторая — по отцовской.

При отсутствии родственников двух первых классов к [121] наследованию допускались неполнородные братья и сестры умершего, а также и их дети. Последние получали причитающуюся им часть в случае смерти своего отца в том размере, в каком он бы получил наследство, если бы был в живых.

Последняя группа наследников состояла из родственников по боковой линии и призывалась к наследству по порядку их близости к наследодателю без всякого ограничения. Ближайшие по степени близости отстраняли более отдаленных. Все наследство делилось между родственниками, принадлежащими к этой категории, поголовно.

При отсутствии родственников наследство получала, по всей вероятности, вдова умершего, хотя прямых указаний на это не имеется. Если же и жены не было в живых, то все имущество как выморочное поступало в фиск либо в другие учреждения — церкви, монастыри и т. п.

Интересы вдов, не располагавших средствами, были специально защищены. Если вдова не имела никакого собственного имущества, она получала наравне со всеми родственниками четвертую часть наследства в том случае, когда стоимость этой части не превышала ста золотых фунтов. При наследовании имущества умершего его детьми вдова получала свою часть лишь в пользование (Nov. Just., 53, 6 {537]; 118 [543]; 127 [548]; Kaser, Das roemische Privatrecht, II, S. 360 sq.).

Эклога различает семь последовательных классов наследников по закону.

В случае смерти наследодателя без завещания к наследованию призываются в первую очередь родственники по нисходящей линии — дети умершего или его внуки. Следует отметить, однако что в некоторых случаях, рассмотренных в других разделах Эклоги, в этот общий порядок вносятся изменения. Ср., например, ст. 2 титула XVI о братьях сохраняющих общее имущество после смерти их отца, если один из братьев является солдатом. Ср. также ст. 4 и 10 титула II о вдове, наследующей после смерти мужа. Цахариэ фон Лингенталь полагал, что дети, получившие при жизни родителей какую-то выделенную им часть имущества, в частности дочери, исключались из числа наследников по закону (Zachariae, Geschichte, S. 136).

Вторая группа наследников по закону по Эклоге в отличие от Юстинианова права включала родителей, но исключала братьев и сестер. Лишь в тех случаях, когда родителей не было в живых, но имелись дед и бабушка, последние делили наследство с братьями и сестрами умершего наследодателя.

Третья группа наследников по Эклоге — это полнородные братья и сестры умершего.

В четвертую группу входили неполнородные братья и сестры. [122]

В пятую группу включались все прочие родственники наследодателя.

В шестую — жена его, которая делила наследство пополам с фиском. Если и жены не было в живых и имущество являлось выморочным, оно поступало в фиск.

Следует сказать, что в части определения порядка допуска к наследству родственников система Эклоги оказала меньшее влияние на последующее византийское право, чем законодательство Юстиниана. Некоторые исследователи, однако, утверждают, что законоположения Эклоги были восприняты авторами Прохирона (Proch., XXX, 2, 5, 10) и Шестикнижия Арменопула (Harm., V, 8, 5, 14). Ср. Благоев, Еклога, стр. 79—80.

К ст. 1

Эта статья о порядке наследования детей и внуков вошла в Частную Эклогу (Ecloga priv. a., VII, 1). Она воспроизведена в Эклоге, измененной по Прохирону (Ecloga ad Proch. m., VIII, 1). О том же предмете трактуют и позднейшие источники (Proch., XXX, 2; Epanagoge, XXXIII, 14; Harm., V, 8, 5).

К ст. 2

Аналогичное законоположение содержится не только в переделках Эклоги (Ecloga priv. a., VII, 1; Ecloga ad Proch. m., VIII, 2), но и в Шестикнижии Арменопула (Harm., V, 8, 6), в котором, как и в Эклоге, имеется отступление от порядка допуска родственников к наследованию, установленного новеллами Юстиниана. Согласно этому порядку, наследниками одного и того же класса считались не только родственники по восходящей линии (отец, мать, дед, бабушка), но и полнородные братья и сестры наследодателя. В статье же Эклоги о братьях и сестрах не говорится, так как о них речь идет в последующих классах.

К ст. 3

В этой статье Эклоги, как и в предыдущих, не упоминается о возможности привлечения к наследованию племянников при отсутствии братьев и сестер наследодателя. В Юстиниановом праве (Nov. Just., 127 [548]) такая возможность специально оговорена.

В позднейших переделках Эклоги воспроизводится комментируемая статья Эклоги. Однако в отличие от Эклоги Частная Эклога, подобно Юстинианову праву, упоминает о привлечении к наследованию племянников (Ecloga priv. a., VII, 1). Эклога, измененная по Прохирону (Ecloga ad Proch. m., VIII, 3), следует Эклоге. [123]

К ст. 4

К ст. 5

Статья Эклоги повторяется в ее позднейших переделках (см. Ecloga ad Proch. m., VIII, 5). Ср. также Прохирон (Proch., XXX, 10) и Шестикнижие Арменопула (Harm., V, 8, 14).

К ст. 6

Как уже было отмечено во введении к комментарию титула, в вопросе о правах жены на наследство после смерти мужа Эклога дает совершенно отличное от предшествующего права решение, по которому наследство делится пополам между вдовой и фиском; если нет жены, наследство поступает в фиск. Согласно славянскому переводу Эклоги половину наследует жена, половину церковь; если нет жены — церковь, царская сокровищница и людской сонм (см. Андреев, Римского право, стр. 12).

К ст. 7

Выраженная в статье мысль о необходимости защиты прав легатария от посягательств на доходы с легата со стороны наследника является развитием соответствующих законоположений Юстинианова права. Эти повторные постановления были вызваны к жизни, по всей вероятности, частыми нарушениями воли наследодателя наследниками. По-видимому многочисленные кляузы этого рода заставили в свое время правительство Юстиниана I упростить юридические формы защиты прав легатариев. Всякий наследник, который не рассчитался по легатам, предусмотренным в завещании, после предупреждения по истечении годичного срока нес большой материальный ущерб. Он лишался не только всех доходов от полученного им наследства, но даже и причитающейся ему по закону четвертой части наследственного имущества. Последнее либо передавалось прочим наследникам по завещанию, либо при отсутствии таковых — наследникам по закону, [124] либо, наконец, поступало в фиск с обязательным условием выполнения воли умершего по отношению к легатариям (Nov. Just., I, 1 [535]; ср. Е. Cuq, Les institutions, II, p. 863). О термине exodoV — “расход”, встречающемся в этой статье, см. Matzes, pp. 265—266.

Подобным же образом и в Эклоге, правда без упоминания о каких-либо санкциях в случае нарушения закона, предписывается легат, выделенный легатарию, согласно воле завещателя, отдавать по назначению. Законоположение имеется и в обеих переделках Эклоги (Ecloga priv. a., VII, 6, 11; Ecloga ad Proch. m., VIII, 15).

К ст. 8

Кодекс Юстиниана содержит указ (Cod. Just., VI, 30, 22 [531]), определяющий условия ответственности наследника за долги наследодателя. А именно: если наследник в течение тридцати дней с момента смерти наследодателя начнет составление описи-инвентаря наследственного имущества в присутствии свидетелей и табулярия и затем в течение шестидесяти дней доведет ее до конца (или в течение года, если наследник живет далеко от большой части владений, подлежащих инвентаризации), то он будет нести ответственность за долги, тяготеющие на наследстве только в размерах описанного наследства. Выплата долгов производилась при этом в порядке поступления требований от кредиторов. Благодаря введению такой льготы для наследников (так называемом beneficium inventarii) долги, тяготевшие на наследственном имуществе, не переходили на собственное имущество наследника, как то было прежде (Kaser, Das roemische Privatrecht, II, S. 382; Arangio-Ruiz, Istituzioni, p. 560). В Институциях Юстиниана указывается, что посторонним наследникам предоставлено право самим решать, принять наследство или нет. Ранее же лица в возрасте старше двадцати пяти лет после принятия наследства не могли от него отказаться. Затем при наличии на наследстве большой задолженности из этого правила было сделано исключение для солдат. Позднее, при Юстиниане эта льгота была распространена и на других лиц.

В рассматриваемой статье Эклоги речь идет именно о такой инвентарной описи имущества. Хотя Эклога в целом здесь опирается на указ 531 г., однако, по мнению Цахариэ, на ту редакцию этого законоположения, которая до нас не дошла (Zachariae, Geschichte, S. 192).

Статья Эклоги перешла в Частную Эклогу (Ecloga priv. а., VII, 12) и в Эклогу, измененную по Прохирону (Ecloga ad Proch, m., VIII, 16). [125]

К ст. 9

Статья дополняет предшествующую. Характерно, что в Эклоге нет никаких упоминаний о сроках, обязательных по законодательству Юстиниана для составления инвентарной описи и установления состава обремененного долгами имущества. В VIII в. вся процедура была, по-видимому, значительно упрощена. Статья повторена в Частной Эклоге (Ecloga priv. a., VII, 13) и в Эклоге, измененной по Прохирону (Ecloga ad Proch. m., VIII, 17).

К ст. 10

Эта статья, как и обе предшествующие, следует законодательным установлениям VI в. Она повторена в Частной Эклоге (Ecloga priv. a., VII, 12) и в Эклоге, измененной по Прохирону (Ecloga ad Proch. m., VIII, 18).

К ст. 11

Статья рассматривает вопрос о случаях злоупотребления наследника или лица, которому был отказан легат по распоряжению наследодателя. Сходное законоположение мы находим в Кодексе Юстиниана (Cod. Just., VI, 37, 25 [531]), где указано, что если легатарий скрыл завещание с умыслом лишить наследника завещанного ему имущества и присвоить его себе то у него отнимается легат для передачи законному наследнику, “так как тот, кто стремится нанести вред другому, должен претерпеть то же”. В Эклоге ясно и точно говорится, что лицо, скрывшее завещание, будь то наследник или легатарий, лишается наследства или легата. Последний считался в подобных случаях аннулированным. Ср. аналогичные законоположения в Частной Эклоге (Ecloga priv. a., VII, 14), Эклоге измененной по Прохирону (Ecloga ad Proch. m., VIII, 19), Василиках (Bas., 44, 4, 50) и Шестикнижии Арменопула (Harm, V, 11, 34).

К ст. 12

В статье рассматривается вопрос о претензиях легатария к наследнику, получившему наследственное имущество без письменного завещания. Если истец не опирается на показания свидетелей или не может “как-либо иначе” доказать основательность своей претензии, то решение дела передается в таких случаях на усмотрение наследника. Эта статья, повторяющаяся и в Эклоге, измененной по Прохирону, является, насколько мы можем судить, оригинальной (ср. Ecloga ad Proch. m., VIII, 20).

К ст. 13

Согласно законодательству Юстиниана (Nov. Just, 115, 3), в некоторых, точно определенных законом случаях [126] завещатель мог лишить наследников, имеющих право на получение обязательной доли наследства (так называемых необходимых наследников), причитающейся им доли наследственного имущества.

В 13-й статье Эклоги речь идет об исключении из числа наследников детей, ведущих себя недостойным образом. В последнем пункте статьи упоминается случай, когда “родители теряют рассудок, а дети не торопятся ухаживать за ними”; этот пункт перекликается с 6-й статьей V титула Эклоги. Общая же мысль аналогична той, которая проведена и в статье 5 того же титула, где говорится об исключении из завещания детей, оскорблявших своих родителей.

Любопытно сопоставить эту статью с близкой по сюжету ст. 106 пространной редакции Русской Правды: “А мать [пусть] даст свое [имущество тому] сыну, который [был] добр [к ней], будь он от первого мужа или от второго; а если все ее сыновья будут неблагодарны, то может отдать [свое имущество той] дочери, которая ее кормила” (Правда Русская, I, ст, 106; русск. пер. см. Памятники русского права, I, стр. 134). Статья Эклоги включена с Частную Эклогу (Ecloga priv. а., VII, 16) и в Эклогу, измененную по Прохирону (Ecloga ad Proch. т., VIII, 27). Ср. также Прохирон (Proch., XXXIII, 1, 2; 3; 4; 5; 8) и Шестикнижие Арменопула (Harm., V, 10, 1).

К титулу VII

Единственная статья титула посвящена вопросу об опеке и попечительстве над сиротами и малолетними детьми.

В античном римском праве различались два вида забот о малолетних и несовершеннолетних — опека (tutela) и попечительство (cura). Опека первоначально рассматривалась как дело семейное, и лишь впоследствии государственная власть стала осуществлять не только контроль над действиями опекуна, но и назначать опекуна тогда, когда не было опекунов по закону или опекунов, назначенных по завещанию.

Попечительство по своему происхождению было, напротив, институтом не столько семейным, сколько общественным. Опека первоначально резко отличавшаяся от попечительства, постепенно сблизилась с ним. В постклассическом праве различие между опекой и попечительством над малолетними сводилось лишь к некоторым формальным моментам. Так же и в Юстиниановом праве сгладились ранее существовавшие различия между малолетними и несовершеннолетними (Arangio-Ruiz, Istituzioni, p. 506; Kaser, Das roemische Privatrecht, II, S. 158 sq.; 168 sq. Schulz, Geschichte, S. 370). При отсутствии опекуна, указанного в завещании, опекунство возлагалось на одного из ближайших наследников но закону. [127]

В Юстиниановом праве вопросы опеки и попечительства трактуются противоречиво, но с явно выраженной тенденцией превратить опеку в институт, контролируемый государством. В отношении лиц, не достигших полного совершеннолетия, но вышедших уже из-под родительской власти, было предусмотрено назначение особого попечителя. К опеке привлекались в отличие от античного римского права в первую очередь мать и бабушка.

В Эклоге все эти новые тенденции придать опеке и попечительству характер института, контролируемого государством получили дальнейшее развитие.

В титуле VII речь идет о попечительстве без какой-либо дифференциации между попечительством и опекой. В качестве попечителей малолетних сирот по Эклоге в первую очередь надлежит привлекать тех лиц, которые назначены родителями в письменной форме или в форме устного пожелания. Если же родители такого опекуна или попечителя не назначили, то в отличие от более ранних подобных законоположений попечительство об имуществе сирот должны были нести не какие-либо частные лица, а общественные учреждения. В Константинополе таковыми являлись сиротский дом, прочие благочестивые учреждения (приюты для престарелых, странноприимные дома и т. п.) и некоторые церковные учреждения.

В провинциях в качестве попечителей должны были привлекаться епископы, монастырские и церковные учреждения. Они обязаны были нести функции попечителей до тех пор, пока их подопечные не достигали двадцатилетнего возраста.

Законодатели сами указывают при этом, что установленный ими порядок является нововведением (ср. слова “ибо не угодно богу, как это было до сих пор, назначать опекунами других лиц, которые расхищают состояние сирот, так что последние вынуждены попрошайничать”).

Обращает на себя внимание в этом титуле еще одно важное указание. В нем отчетливо видна тенденция сохранить и даже расширить традиционные права церквей и монастырей. Это свидетельствует о возникновении комментируемого законоположения, а следовательно и Эклоги в целом, в период, предшествовавший началу политики борьбы императоров Льва III и Константина V против засилья и могущества церковно-монастырского землевладения. Таким образом, рассматриваемый титул содержит косвенные указания в пользу ранней датировки Эклоги (ср. Введение, стр. 16 и сл.).

Вопросам опеки и попечительства посвящены помимо VII титула, еще некоторые другие статьи Эклоги. Так, вдова, согласно ст. 6 титула II, несет все заботы по управлению имуществом при наличии малолетних детей; при вступлении во второй брак она обязана найти попечителя для своих [128] детей от первого брака. Лишь после этого ей предоставляется право вступить во второй брак (II, 12).

Эта статья находит аналогию в Русской Правде пространной редакции (ст. 99): “Если останутся в доме [после смерти отца] малолетние дети и не будут еще способны сами о себе позаботиться, а их мать выйдет [снова] замуж, то дать их вместе с движимым и недвижимым имуществом под опеку ближайшему родичу до тех пор, пока не подрастут; при этом товар передать [опекуну] в присутствии свидетелей; а что [в дальнейшем] он наживет, отдавая тот товар под проценты или пуская его в торговый оборот, то, возвратив им [т. е. опекаемым] самый товар, пусть он возьмет себе прибыль, ибо кормил и заботился о них; если же будет приплод от челяди или от скота, то это все взять [опекаемым]; если же [он] что-либо утратил, то за все ему [следует] заплатить тем самым детям наличностью; если даже отчим возьмет [под опеку] детей с [их] наследством, то условия договора [будут] те же” (Правда Русская, ст. 99; русск. пер. см. Памятники русского права, II, стр. 133—134).

К титулу VIII

Этот титул Эклоги посвящен вопросам, связанным с положением рабов.

Несмотря на то что уже в первый период существования Византийского государства рабство утратило значение основы производства и было вытеснено с ключевых позиций колонатом и близкими к нему формами зависимости свободных людей, формами нарождающейся эксплуатации феодального типа, все же оно продолжало существовать. Институт рабства не был отменен ни законодательством Юстиниана, ни Эклогой, ни законодательством императоров Македонской династии, ни законодательством Комнинов и Палеологов. Подобно тому как это было в странах, соседних с Византией на Востоке, эксплуатация рабов как челяди имела широкое распространение в городе и в деревне. Частично рабский труд применялся и в ремесле в качестве подсобного. Некоторые рабы, посаженные на землю и обрабатывавшие небольшие, выделенные им землевладельцем участки земли, по своему положению приближались к низшей категории зависимых свободных колонов и париков. Наличие легатов, отказанных рабу, подтверждается одной из древнейших грамот IX в. (ср. Липшиц, Очерки, стр. 82 и сл.). Если принять во внимание замедленный характер процессов, свойственный феодальной эпохе, можно считать, что и в VIII столетии дело обстояло приблизительно так же, хотя прямых указаний в распоряжении исследователей не имеется. [129]

В свое время Плиний рассказывал, что его рабы совершали акты дарений, составляли завещания, которые соблюдались им как законные (см. Письма Плиния Младшего, М. — Л., 1950, стр. 249—250). Еще в античную эпоху рабы владели иногда в виде пекулия значительным состоянием, имели даже своих рабов (servi vicarii) и выкупали себя у господ.

Способы отпуска на волю рабов с течением времени, по мере падения заинтересованности господствующего класса в этой форме эксплуатации, экономически ставшей невыгодной, были упрощены. И если на грани новой эры освобождение рабов было поставлено под государственный контроль и право отпуска рабов на волю господами было специально ограничено законами Фуфия Каниния (2 г. до н. э.) и Элия Сентия {4 г. н. э.), то в законодательстве Юстиниана первый из этих законов был отменен полностью, а второй — в своей значительной части (Cod. Just., VII, 3 [528]; VI, 27; Inst., I, 7; Kaser, Das roemische Privatrecht, I, S. 254—255).

В византийском праве наряду со старыми формами освобождения рабов (в присутствии друзей, специальным письмом или в завещании и т. п.) начиная с IV столетия стала законной форма освобождения рабов в церкви, рабов, ставших клириками, и т. п. (Inst., I, 5; Cod. Th., IV, 7, 1; Cod. Just., I, 13, 2 [321]; Nov. Just., 123, 4; 17 [546]; Arangio-Ruiz, Istituzioni, p. 484 sq.). Вместе с формами освобождения рабов по воле господина развиваются и способы освобождения рабов силой закона, например вследствие достижения рабом епископского сана.

Согласно законоположениям Эклоги, освобождение рабов могло быть осуществлено господином во многих формах, в том числе и в таких, которые были введены впервые только в постклассическом праве. Данный титул уделяет значительное внимание и вопросу о низведении свободных в рабское состояние.

К ст. 1

В Институциях Юстиниана законодательные постановления об отпуске рабов на волю сформулированы так: “Отпущение на волю производится многими способами, именно: на основании священных конституций в церковных собраниях или виндикацией [т. е. юридическим актом отпущения раба на волю путем мнимого процесса, при котором отпускаемого раба касались особым жезлом, называемым виндиктом. — Е. Л.], или в присутствии друзей, или в письме, или посредством завещания, или посредством какого-либо другого изъявления последней воли. Но раб может получить свободу и многими другими способами, которые введены как старыми, так и [130] нашими конституциями” (Inst., I, 5, 1; ср. также Dig., 40, 1 sq .; Cod. Just., VII., 1—4 [211—323 sq.]).

Эклога воспроизводит постановления Юстинианова права с небольшим изменением в отношении количества минимально требуемых свидетелей (три вместо пяти).

Аналогичные постановления имеются и в позднейших законодательных сборниках: Прохироне (Proch., XXXIV, 8), Василиках (Bas., 48, 14, 1), Шестикнижии Арменопула (Harm., 1, 18, 10), а также и в переделках Эклоги (Ecloga priv. a., IX, 1; Ecloga ad Proch. m., X, 1).

К ст. 2.

Статья повторяет постановления предшествующего законодательства без всяких изменений. Ср., например. Cod. Just., VII, 6, 1, 5 [531]. Она повторена в Частной Эклоге (Ecloga priv. a., IX, 2) и в Эклоге, измененной по Прохирону (Ecloga ad Proch. m., X, 2).

К ст. 3

Подобно предшествующим статьям, данная статья базируется на старых постановлениях законодательства Юстиниана; ср. Cod. Just., VII, 6, 1, 9 [531]. Статья повторяется и в переделках Эклоги (Ecloga priv. a., IX, 3; Ecloga ad Proch. т., X, 3).

К ст. 4

Наряду с формами освобождения рабов, унаследованными византийским правом от последнего периода античности, в данной статье повторяются узаконения, типичные для права постклассического периода и особенно для Юстинианова законодательства (ср., например, Nov. Just., 123, 4; 17 [546]).

Называемая в статье форма освобождения рабов — если раб становился клириком или монахом — тесно связана с покровительством, которое оказывало Византийское государство росту церковно-монастырской собственности. В новелле Юстиниана 546 г. (Nov. Just., 123, 4; 17) приказано “после совершения хиротонии епископов, происходивших из числа лиц рабского состояния, считать их свободными людьми”. В 17-м параграфе той же новеллы это постановление распространено на клириков вообще.

Рассматриваемая статья свидетельствует о том, что Эклога возникла в период, предшествующий церковным реформам императоров-иконоборцев, когда эти императоры следовали в своей политике направлению, ставшему с VI в. традиционным.

Статья Эклоги, повторяющая постановления названной новеллы Юстиниана, воспроизводится и в позднейших [131] переделках Эклоги (Ecloga priv. a., IX, 3; Ecloga ad Proch. m. У, 4—5).

К ст. 5

Статья повторяется в Частной Эклоге (Ecloga priv. a., IX, 4) и в Эклоге, измененной по Прохирону (Ecloga ad Proch. m, X, 6).

H. Мацес обратил внимание на то, что в этой статье речь идет не о старой форме манумиссии в церкви как одном из способов освобождения рабов, а о более широкой форме, которая обеспечивала церковное убежище всем, независимо от того, каким способом до того было предоставлено освобождение (Matzes, pp. 273—274).

К ст. 6

По праву, сформулированному в Институциях Юстиниана (Inst., I, 12, 5), всякий, попавший в плен к неприятелю, на основании так называемого ius postliminii — института, известного древнему римскому праву, — по возвращении из плена восстанавливался в своем прежнем правовом положении. В этот старый общий закон с течением времени были внесены частные изменения, в том числе и то, о котором идет речь в этом интересном постановлении Эклоги. Человек, не располагавший необходимыми средствами для выкупа себя из плена, попадал в кабальную зависимость к лицу, выкупившему его у неприятеля.

Статья Эклоги свидетельствует об одном из источников возникновения кабальной зависимости свободных людей — мистиев. Она основана на включенном в Кодекс Юстиниана законе императора Гордиана (Cod. Just., VIII, 50 (51), 2 [241]; ср. также Dig., 28, 1, 20, 1).

Согласно закону 241 г., лица, выкупленные из плена, остаются “как бы в рабском положении” (in servilem conditionem) до тех пор, пока не вернут затраченных на их выкуп денег. Закон повторяется в Частной Эклоге (Ecloga priv. a., IX, 5) и в Шестикнижии Арменопула (Harm., I, 18, 31; 37). Однако в последнем в отличие от Эклоги и Частной Эклоги срок отработки долга неимущим определяется не временем, необходимым для его полного погашения, а тремя (в вариантах — пятью) годами. Автор Шестикнижия здесь опирается на закон императоров Гонория и Феодосия 409 г., где предусмотрен пятилетний срок отработки (Cod. Just., VIII, 50 (51), 20). В славянском переводе Эклоги определение суммы выкупа возложено не на судей, а на свидетелей.

К ст. 7

Статья основана на более ранних узаконениях — ср. закон Константина 326 г., включенный в Кодекс Юстиниана [132]

(Cod. Just., VI, 7, 2). В отношении перевода термина strateuomenoi между исследователями имеются расхождения. Фрешфильд считает, что здесь речь идет о государственных служащих — чиновниках; Спулбер, ссылаясь на текст Ватиканской рукописи Прохирона, вместо strateuomenoi читает здесь stratiwtai и соответственно переводит термин словом “военные”. Мы придерживаемся толкования Фрешфильда, как подтверждаемого большинством лучших рукописей Эклоги (ср. Spulber, L'Eclogue, p. 40; Freshfield, A Manual, p. 89). “...если оскорбляют или из какой-то гордости выказывают презрение освободившим их или вообще причиняют им какие-либо маленькие обиды...” Само собой разумеется, что при столь широкой формулировке в руках господ оставалось много путей для низведения вольноотпущенников в их прежнее состояние.

К ст. 8

Статья основана на законе Гонория и Феодосия 409 г. (см. выше, комментарий к ст. 6). В сокращенной форме закон воспроизводится в Шестикнижии Арменопула (Harm., I, 18, 31): “пленный, отслуживший выкупившему его пять лет, становится свободным”.

Статья Эклоги перешла в Частную Эклогу (Ecloga priv. а., IX, 6) и в Эклогу, измененную по Прохирону (Ecloga ad Proch. m., X, 7).

К ст. 9

Статья о перебежчиках к неприятелю включена в Частную Эклогу (Ecloga priv. a., IX, 7) и в Эклогу, измененную по Прохирону (Ecloga ad Proch. m., X, 8). В новелле императора Льва VI (Nov. Leonis, LXVII; Ius, III, pp. 163—164) закон был пересмотрен в сторону смягчения наказания. Пожизненное низведение в рабское состояние по новелле Льва VI предусмотрено лишь по отношению к тем, кто троекратно повторил этот проступок; ср. Шестикнижие Арменопула (Harm., VI, 8, 4). За вторичное дезертирство и добровольное возвращение на родину по новелле Льва VI полагалось трехлетнее обращение в рабское состояние.

К титулу IX

В этом титуле Эклоги рассматриваются вопросы, связанные с договором купли-продажи.

В классическом римском праве договор купли-продажи относили к числу неформальных контрактов, т. е. таких, которые возникают в силу простого соглашения между сторонами — продавцом и покупателем. Объектами продажи могли [133] быть все предметы, имеющие какую-либо имущественную ценность, т. е. не только вещи, включая даже будущие, например будущий урожай, но и сервитуты (т. е. права пользования чужими вещами), требования по обязательствам, наследство и т. п.

Для перенесения права собственности от продавца на покупателя продавец должен был передать проданную вещь, покупатель — внести установленную плату.

В Эклоге, как и в предшествующем законодательстве (ср. Gaii inst., III, 139—141; Inst., III, 23; Cod. Just., IV, 21, 17 [528]; IV, 38, 15, 1 [530]), предусмотрены две возможные формы соглашения о купле-продаже — письменная и устная (Каser, Das roemische Privatrecht, II, S. 282). Подобно более ранним постановлениям Эклога уделяет внимание основным элементам договора — определению предмета продажи, задатка, цены и т. д. Рассматриваются и те случаи, когда соглашение может быть признано недействительным.

Важнейшими элементами этого договора являются предмет продажи, товар (merx) и цена (pretium).

Следует отметить, что Эклога здесь опирается на нормы Юстинианова права, внесшего новое в трактовку этих вопросов и подвергнувшего тексты классических юристов соответствующим интерполяциям. Например, это сказывалось в расширении списка объектов, не подлежащих продаже. При продаже таких объектов было возможно объявить продажу недействительной согласно иску — actio empti. Подробности см. Arangio-Ruiz, La compravendita, vol. I, p. 88 sq.; vol. II, p. 394 sq.; Arangio-Ruiz, Istituzioni, p. 337 sq. To же касается и понятия цены, подвергшегося изменениям в Юстиниановом праве.

К ст. 1

В этой статье Эклоги упоминается о цене, установленной без обмана по соглашению участников. В классическом римском праве считалось что продажа действительна, если она произошла без обмана и цена является справедливой — iustum pretium, т. е. не фиктивной, назначенной только для вида, для прикрытия незаконного дара. Закон отнюдь не требовал, чтобы она на самом деле была справедливой (в соотношении с действительной стоимостью объекта продажи); она всецело определялась соглашением сторон.

Однако конституцией Диоклетиана (по мнению некоторых исследователей, интерполированной во времена Юстиниана) в отношении продажи недвижимости было установлено, что цена должна была быть не менее половины справедливой цены (Cod. Just., IV, 44. 8 [293]). Вопрос многократно рассматривался в научной литературе. Подробности см. Kaser, Das [134] roemische Privatrecht, II, S. 283; Arangio-Ruiz, Istituzioni, p. 339; Arangio-Ruiz, La compravendita, vol. I, p. 141 sq.

В комментируемой статье Эклоги указано, что когда стоимость выплачена продавцу, а вещь передана покупателю, продажа по причине изменения намерения одной из сторон не подлежит отмене. Отменена продажа может быть, однако, в том случае, если после продажи установлено, что продан свободный человек или одержимый.

Статья Эклоги основана на положениях Юстинианова права, сформулированных в Институциях (Inst., III, 23), Дигестах (Dig., 18, 1) и в Кодексе (Cod. Just., IV, 44, 3 sq.). Характерно, что авторы статьи в качестве примера недобросовестной продажи приводят случай продажи человека, будь то раб, будь то какой-либо другой зависимый человек. С этой точки зрения статья типична для раннефеодального общества, в котором сильны были пережитки рабовладельческих отношений, общества, где продажа людей оставалась распространенным явлением. О продаже людей в интересующую нас эпоху сохранили немало сведений нарративные источники (ср., например, Theoph. Chron., pp. 486—487; Липшиц, Очерки, стр. 119 и сл.).

В Частной Эклоге статья воспроизводится без этого примера продажи свободного человека (Ecloga priv. a., X, 1, 2). В Эклоге, измененной по Прохирону, статья Эклоги полностью повторена (Ecloga ad Proch. т., XI, 1).

К ст. 2

Задаток (arrha) как средство гарантии обеспечения силы договора известен уже более раннему византийскому праву (о роли задатка в византийском праве см. Kaser, Das roemische Privatrecht, I, S. 439; II, S. 268 sq.). В Институциях Юстиниана указано, что задаток является доказательством факта заключения договора.

Некоторые исследователи считают, что обычай дачи задатка при заключении договора является новым и чуждым классическому римскому праву. Этот обычай греческого и восточного происхождения постепенно был включен в право восточных провинций в постклассический период. В греческом праве задаток представлял собой либо часть цены купленной вещи, либо какой-либо ценный предмет. При изменении первоначального решения собственник терял то, что дал продавцу в качестве задатка; если продавец менял свое намерение, то он должен был возместить задаток в двойном размере. В Риме же задаток имел в большей степени характер доказательства заключения договора (ср. термин arrha confirmatoria). Отсюда следует, что и продавец и покупатель в случае изменения своих намерений несли ответственность в [135] одинаковом размере. Юстинианово законодательство носит противоречивый характер, совмещая и первое и второе значение задатка (ср. Cod. Just., IV, 21, 17 [528], где выражено греческое понимание значения задатка; Pringsheim, Greek Law, pp. 333 sq., 344; Arangio-Ruiz, Istituzioni, p. 344 sq.). В рассматриваемой статье Эклоги говорится о том, что если соглашение не выполняется по причине отступления продавца, “получившего задаток, то он обязан возвратить его тому, кто его дал вместе с другим таким же, [как тот, который был ему дан]”, здесь заметно влияние греко-восточного права с еще большей отчетливостью. О задатке как важной части договора упоминается и в некоторых статьях Земледельческого закона. Так, например, если земледелец договаривался с владельцем виноградника или участка о его обработке и затем, получив задаток, отступал от первоначального соглашения и оставлял землю необработанной, то он был обязан вернуть вместе с землей двойную стоимость поля его владельцу (ст. 16). Функция задатка здесь иная, но сходство в санкции дает основание говорить о влиянии восточного права.

К титулу X

Юридическая сущность договора, составляющего содержание комментируемого титула, сформулирована в Юстиниановом праве следующим образом: заем представляет собой односторонний реальный договор, при котором кредитор дает должнику определенную сумму денег или какие-либо вещи. “Обязательство займа имеет место по отношению к таким вещам, которые могут быть определены весом, мерой, как, например, вино, масло, зерновой хлеб, деньги, медь, серебро, золото... По истечении определенного срока получивший вещи в заем обязан возвратить не те же самые вещи, а другие, но того же качества и количества” (Inst., III, 14; ср. Dig., 12, 1, 2). В отличие от ссуды, предполагающей передачу определенной индивидуальной вещи во временное безвозмездное пользование (commodatum), или поклажи (depositum), т. е. сдачи вещи на сохранение или в залог (pignus), заем заключал в себе передачу денег или вещей кредитором должнику в собственность. Однако обязательным условием было возвращение такого же количества и таких же по качеству вещей, которые были взяты в заем.

Именно о таком договоре займа и идет речь в начальных статьях X титула Эклоги.

Уже из заглавия к титулу видно, что формы заключения договоров о займе были в Византии VIII в. вполне сходны с теми которые практиковались здесь и раньше.

Наряду с издавна существовавшими устными [136] договорами о займе уже в античной Римской империи получил распространение обычай составлять расписки, значение которых в восточных провинциях с течением времени все возрастало (Cod. Th., II, 4 6). Займы могли быть под проценты и беспроцентными в зависимости от условий (Kaser, Das roemische Privatrecht, II, S. 270; Arangio-Ruiz, Istituzioni, p. 303 sq.).

По Эклоге займы могли заключаться как в письменной, так и в устной форме. Среди предметов, которые служили объектом договора займа, Эклога называет “деньги, серебро или какой-либо другой вид ценности на земле или на море”.

О займах под проценты в Эклоге упоминания нет, возможно потому, что это считалось само собой разумеющимся. К. Э. Цахариэ фон Лингенталь высказал предположение, что отсутствие упоминания о процентах связано с запретом священного писания взимать проценты (Proch., p. 103, Anm. 69). Как указывает исследователь, из некоторых византийских нарративных источников известно, что император Никифор (802 — 811) вообще запретил взимать проценты по займам, ссылаясь на запрет Библии (Исход, 22, 25; Левит, 25, 36; Второзаконие, 23, 19; Псалтырь, 15, 5). Разрешение взимать проценты при займах было, однако, сформулировано новеллой Льва VI (Nov. Leonis, LXXXIII; Ius, III, p. 179 sq.; Zachariae, Geschichte, S. 312).

Следует отметить, что при том же императоре Никифоре, если верить Феофану (Theoph., Chron., p. 487), самой казной практиковалась выдача денег под проценты. Это сообщение Феофана противоречит предположению о полном запрете займов под проценты, будто бы имевшем место при императоре Никифоре (Zachariae, Geschichte, S. 3, 12).

Обращает на себя внимание также и то обстоятельство, что в Земледельческом законе имеется статья, трактующая о взимании процентов. Все указанные данные свидетельствуют о том, что, по всей вероятности, в VIII в. взимание процентов имело распространение, подобно тому как это было и прежде.

Согласно Эклоге, жена несла ответственность по займам, сделанным мужем, лишь условно. Ее приданое могло быть использовано для уплаты долгов только в том случае, если установлено, что она добровольно вместе со своим мужем согласилась на заем. В этом законоположении составители Эклоги отступили от более ранних норм. Согласно новелле Юстиниана (Nov. Just., 134, 8 [536]), если жена даже и дала согласие на заем, сделанный ее мужем, подписалась и обязалась своим имуществом гарантировать его погашение, то это считается недействительным. Притом недействительным остается заем даже тогда, когда долг причитается казне, если [137] только не доказано с очевидностью, что эти деньги были использованы женой для ее личных нужд.

Законоположение Юстинианова права перешло и в последующие сборники права (Proch., IX, 20; Epanagoge, XVIII, 29).

Помимо займа предметом рассмотрения в титуле является и залог как обеспечение сделанного займа.

Согласно Юстинианову праву (Inst., III, 14. 4; Dig., 13, 7, 1), залог (или договор заклада — contractus pigneraticius) состоит в том, что залогодатель, одновременно являющийся обычно и лицом, получившим заем, передает своему кредитору в обеспечение займа какую-либо вещь. Когда долг по займу погашен, лицо, которое предоставило заем и получило в обеспечение вещь, обязано возвратить ее владельцу в неповрежденном состоянии. Если же долг не погашен, кредитор имел право продать обеспечение, с тем чтобы полученные за вещь деньги пошли в счет погашения долга. Излишек должен быть возвращен владельцу вещи.

В случае нарушения этих условий залогодатель имел право возбудить специальный иск о возврате залога. Подобным же образом были защищены и интересы лица, принявшего вещь в залог, если заложенная вещь причинила ему убытки; ср. Cod. Just., VIII, 16 (17).

В новелле Юстиниана (Nov. Just., 134, 7 [556]) указано, что на практике, однако, “в различных местах империи кредиторы удерживали как заложников сыновей своих должников или в качестве слуг (на положении лиц рабского состояния), или в качестве наймитов (h misJoun)”. Это было решительным образом запрещено под угрозой не только аннулирования долга, но и уплаты двойного штрафа заложникам или их родителям и даже под страхом телесных наказаний. Местным архонтам предписывалось в подобных случаях подвергать телесным наказаниям людей, которые “осмеливаются удерживать свободных людей за долги в качестве заложников”. Законоположения о залоге, имеющиеся в Юстиниановом праве, повторяются отчасти в рассматриваемом титуле Эклоги. Статья 3 Эклоги повторяет во многом ст. 7 названной 134-й новеллы Юстиниана. Однако упоминание о том, что кредиторов, удерживающих свободных людей в качестве заложников, следует подвергать телесным наказаниям, в Эклоге опущено.

Наконец, в X титуле уделено внимание и договору товарищества. Договор товарищества по классификации, принятой в классическом римском праве, относится к числу консенсуальных договоров (ср. Kaser, Das roemische Privatrecht, I, S. 477—481; Arangio-Ruiz, Istituzioni, pp. 349—351). Договор товарищества заключался путем простого соглашения сторон, не требовавшего особых формальных условий; он был [138] сходен в этом отношении с куплей-продажей, наймом, поручением — mandatum. Исторически этот договор развился из соглашений между братьями не производить раздела имущества после смерти отца, а продолжать вести хозяйство сообща. В Дигестах Юстиниана (Dig., 17, 2, 63, praefatio) цитируются слова римского юриста III в. Ульпиана, из которых вытекает, что при заключении договора товарищества в нем сохраняются черты братских взаимоотношений между участниками договора — quoddam fraternitatis in se habeat. Степень общности имущества между сочленами могла быть различна, начиная от полной, которая приближается по своим формам к общности имуществ между неразделившимися братьями — societas omnium bonorum, кончая такой, когда временное объединение имеет своей целью какую-либо совместную единичную сделку — societas unius negotiationis (ср. Inst., III, 25; Cod. Just., IV, 37). Как отмечает М. Казер, вопрос о развитии взглядов на товарищество в постклассическом праве, в частности в праве Юстиниана, еще недостаточно разработан. Однако уже и сейчас можно отметить наличие в этом праве тенденций к сближению понятий “товарищество” и “корпорация”. Как существенная черта договора о товариществе рассматривается наличие общности имущества (Каser, Das roemische Privatrecht, II, S. 298). Договор товарищества требует от всех его участников добросовестного исполнения всего того, что от них по договору требовалось. Договор мог заключаться пожизненно или быть ограниченным определенным сроком.

Ликвидация товарищества происходила либо вследствие единогласного решения об этом всех входящих в состав товарищества членов, либо в результате одностороннего заявления о выходе одного из сочленов из товарищества. Оно могло быть ликвидировано и в случае смерти одного сочлена, если не было установлено заранее, что выбытие того или иного лица не разрушает товарищества. Выбывший обязан возместить причиненный его выходом из товарищества убыток. В случае же, если имеются ранее начатые общие дела, он продолжает отвечать вместе с остальными членами товарищества за возможные убытки в этом деле, хотя и лишается права на участие в возможной прибыли (Dig., 17, 2, 65, 6). Ликвидация товарищества, организованного с определенной целью, происходит или вследствие достижения этой цели, или если выяснилась невозможность ее достижения, или же, наконец, вследствие исчерпания средств. Товарищество может быть ликвидировано и в результате возбуждения дела одним из сочленов против остальных сочленов (Dig., 17, 2, 4; 17, 2, 63; 17, 2, 63, 10; ср. Arangio-Ruiz, Istituzioni, p. 350; Kaser, Das roemische Privatrecht, I, S. 477—481; II, S. 298). [139]

По Эклоге, так же как и по законодательству Юстиниана, для образования товарищества требовалось письменное или устное соглашение между двумя или более лицами. Как и в законодательстве Юстиниана (Dig., 17, 2, 5), в Эклоге указано, что участие в товариществе отнюдь не требует обязательного равенства вносимых вкладов в общее дело; возможно заключение договора о товариществе и тогда, когда доли не равны или когда кто-либо вносит вклад, другие же — свои силы и труды. С подобным типом товарищества мы встречаемся и в Морском законе, созданном в VI—VIII вв.

Вложенная сочленами доля или труд дает им право на членство и на соответствующую долю прибыли. Равным образом соответственно внесенной доле делится и убыток, если он произойдет.

К ст. 1

Статья Эклоги перешла в Частную Эклогу (Ecloga priv. а., XI, 3), в Эклогу, измененную по Прохирону (Ecloga ad Proch. m., XII, 1). Повторяется она и в Эпанагоге (Epanagoge, XXVIII), в Частной Эпанагоге (Epanagoge a., XXII, 5), в Прохироне (Proch., XVI, 5), Шестикнижии Арменопула (Harm., III, 5, 20; 22), правда, с некоторыми отступлениями, не изменяющими ее основного содержания.

Нападение врагов, кораблекрушения — симптоматичные упоминания для политической жизни Византии VII в. — периода непрерывных стычек с арабами на суше и на море. [140]

К ст. 2

Все договоры требовали для придания им законной силы присутствия семи или пяти свидетелей. Письменные договоры, в частности те, о которых идет речь в Эклоге, оформлялись табуляриями и подписывались свидетелями. Согласно Кодексу Юстиниана (Cod. Just., IV, 21, 17 [528]), все письменные контракты, касающиеся продажи или обмена, которые не подлежат обязательному оглашению по причине дачи задатка или по какой-либо иной причине, действительны только тогда, когда они составляются с соблюдением определенных формальностей. Документы составлялись сторонами, переписывались и подписывались, в необходимых случаях документы оформлял табулярий, который и вручал их сторонам (ср. Doelger, Zur mittelalterlichen Privaturkunde, S. 325).

Эклога в качестве судебных инстанций в столице называет квестора с подчиненными ему низшими чиновниками в провинциях — архонтов, которые осуществляли суд и расправу либо лично, либо с помощью судей — акроатов или дикастов, а в более мелких делах — с помощью экдиков. О городском префекте как о судебной инстанции в Эклоге упоминаний нет, хотя о его существовании во времена Эклоги известно из некоторых других источников (Zachariae, Geschichte, S. 354). К ст. 3

Статья воспроизводит с некоторыми изменениями установления Кодекса Юстиниана (Cod. Just., VII, 16 (17), 6 [293]) и новеллы Юстиниана (Nov. Just., 134, 7 [556]). Ср. также позднейшие переделки Эклоги (Ecloga priv. a., XI, 9; Ecloga ad Proch. m., XII, 3) и Шестикнижие Арменопула (Harm., III, 5 66).

К ст. 4

Положения этой статьи уже рассматривались нами выше, в начале комментария к данному титулу. Статья перешла в [141] Частную Эклогу (Ecloga priv. a., XI, 10), Эклогу, измененную по Прохирону (Ecloga ad Proch. m., XII, 8), Частную Эпанагогу (Epanagoge a., XXII, 36), Прохирон (Proch., IX, 20) и Шестикнижие Арменопула (Harm., I, 13, 14).

К ст. 5

Типичной формой товарищества в эту эпоху являлись товарищества купцов, описанные в Морском законе. См. подробности в кн.: Липшиц, Очерки, стр. 96 и сл.

К титулу XI

Комментируемый титул Эклоги посвящен отношениям между двумя лицами, заключающими договор поклажи или хранения (depositum) какой-либо движимой вещи или денег. Сущность договора поклажи, принадлежащего по классификации античного римского права к числу реальных договоров, состоит в том, что кому-либо вверяется какая-либо движимая вещь с целью безвозмездного ее сбережения и под условием возврата ее во всякое время. Депозитарий, т. е. то лицо, которое приняло вещь на сохранение, не является собственником ее. Собственником остается депонент, т. е. лицо, передавшее вещь на хранение.

В классическом римском праве безвозмездность сохранения вещи рассматривалась как существенная часть договора поклажи. В Юстиниановом праве, судя по интерполяциям, тем не менее заметна тенденция признавать, что небольшая оплата не разрушает подобного договора (ср. Dig., 13, 6, 5, 2; 47, 8, 2, 23; Arangio-Ruiz, Istituzioni, p. 309), да и самый договор утратил свои прежние черты. С IV в. вместо старого термина depositum обычным становится производный от глагола commendare (Kaser, Das roemische Privatrecht, II, S. 271). Опираясь на предшествующее законодательство, Эклога в единственной статье интересующего нас титула вкратце, как и обычно, формулирует наиболее часто встречающиеся при поклаже случаи нарушения договора и предусматривает соответствующие санкции. Присвоение вклада депозитарием карается двойным штрафом.

Упоминаемые здесь судьи — акроаты, которые должны произвести расследование в случае гибели вклада, часто фигурируют не только в Эклоге (ср. V, 5; VIII, 6; X, 1; XVII, 27; XVII, 41; XVII, 47), но и в Земледельческом законе. Сходство в терминологии и выражениях настолько бросается в глаза, что это явилось одним из важных аргументов, давших основание некоторым исследователям выдвинуть гипотезу об общности или во всяком случае о хронологической близости Эклоги и Земледельческого закона. [142]

Титул XI был использован составителями позднейших сборников — ср. Ecloga priv. a., XII, 3; Ecloga ad Proch. m., XIII, 1; Proch., XVIII, 2; Epanagoge, XXV, 12; Harm., III, 9_r 5; 15.

К титулу XII

Этот титул, посвященный специально рассмотрению вопроса об эмфитевзисе, свидетельствует о том, что во времена возникновения Эклоги формы эмфитевтической аренды имели по-прежнему актуальное значение.

Эмфитевзис — институт древнего происхождения. В Греции эмфитевзис как одна из форм наследственной аренды применялся на землях, имевших виноградные или садовые насаждения, еще в античную эпоху, как о том свидетельствуют данные эпиграфики. Тем не менее в своем развитом виде юридическая сущность эмфитевзиса выступает впервые в постклассическом праве (Arangio-Ruiz, Istituzioni, pp. 178, 253; Mitteis, Zur Geschichte der Erbpacht, S. 33 sq.; Rostovzeff, Studien zur Geschichte, passim; Bonfante, Storia, p. 44; Maschi, Fonti, p. 379; Kaser, Das roemische Privatrecht, II, S. 223 sq.).

Экономический кризис III в. привел к формированию новых юридических норм и в области аренды земли (Kaser, Das roemische Privatrecht, II, S. 223).

В IV в. н. э. существовали юридические формы аренды, из которых впоследствии в окончательном виде сложился эмфитевзис: ius perpetuum — форма, применявшаяся преимущественно на землях ведомства rei privatae (частных имуществ, т. е. собственно фискальных), и ius emphyteuticarium — на землях, принадлежавших императорскому дому (fundi patrimoniales). Арендаторы и первых, и вторых земель были обязаны платить земельному собственнику определенный канон. Однако на землях первой категории не требовалось возобновления договора, который считался раз и навсегда установленным, в то время как на землях второй категории договор должен был быть периодически возобновлен.

В конце IV в. оба института слились в ту форму, которая получила распространение под названием эмфитевзиса в собственном смысле этого слова. В том же виде эта форма сохранялась в Византии и позднее. В сложении этого института большую роль сыграло обычное право (Kaser, Das roemische Privatrecht, II, S. 224).

Как указывал Л. Миттайс, арендаторы на императорских доменах “жили не только в общественном и хозяйственном отношении, но и в правовом, в совершенно другом мире, чем отдельный колон или инквилин классической эры. Это [143] крупный сеньор, положение которого настолько приближается к положению крупного земельного собственника, что даже законодательство (пусть и непоследовательно) рассматривает его как dominus, и это происходит уже ранее конца IV в., следовательно уже до того, как эмфитевзис сливается с ius perpetuum” (Mitteis, Zur Geschichte der Erbpacht, S. 37; cp. Levy, Westromisches Vulgarrecht, S. 252 sq.). Под влиянием обычного права резкая грань, разделявшая в античную эпоху понятия “собственности” (dominium, proprietas) и “владения” (possessio) стирается (Kaser, Das roemische Privatrecht, II, S. 177).

Эмфитевзис представлял собой арендный договор, заключенный бессрочно или на длительный срок главным образом на недвижимость, находившуюся в запущенном состоянии и требующую мелиоративных мер. Свое название договор эмфитевзиса получил оттого, что главной обязанностью арендатора, заключавшего такой договор, было насаждение растений (от греческого слова emjuteuw — “насаждать”) на пустошах и необработанных землях. Поэтому эмфитевзис широко применялся в эпоху, когда в силу экономических и политических причин большое число земель лежало впусте и сельское хозяйство пришло в упадок.

Иногда, однако, договор эмфитевзиса заключали и на имения, в состав которых входили лишь частично необработанные земли (Cod. Just., IV, 66, 2—3 [529]).

Эмфитевт, т. е. лицо, бравшее землю в аренду, был обязан заботиться о ней и вносить за нее владельцу определенный ежегодный взнос, от которого он освобождался только в течение первых двух или трех лет после заключения договора (Cod. Th., V, 14 (13), 30 [386]). Эмфитевт должен был уплачивать все причитающиеся за землю подати и отбывать повинности силами своих колонов. На период заключения договора эмфитевт мог с согласия земельного собственника даже отчуждать землю “среди живых”. Первоначально эмфитевзис заключали только на ограниченный срок, но на практике он вскоре превратился во многих случаях в бессрочный договор, а постепенно бессрочный, или вечный, эмфитевзис получил и юридическое признание.

Если эмфитевт не выполнял своих обязанностей по отношению к земельному собственнику — наносил участку ущерб или в течение двух или трех лет не вносил ежегодной платы, собственник имел право лишить его эмфитевзиса и отнять у него участок (Nov. Just., 7, 3, 2 [535]; 120, 8 [544]). Если эмфитевт продавал свое право на участок другим лицам, собственник земли имел право преимущественной покупки его или же право на получение двух процентов от продажной цены (Cod. Just., IV, 66, 2—3 [529—530]). [144]

С течением времени эмфитевзис стал настолько сходен с обычным договором купли-продажи, что потребовалось специальное разъяснение (в императорской конституции, изданной императором Зиноном), где было определено, что эмфитевзис отличается и от купли-продажи, с одной стороны, и от договора-найма — с другой, и должен рассматриваться как особая форма договора, имеющая свои специфические черты (Cod. Just., IV, 66, 1 [476—484]).

Некоторые историки права, рассматривая эмфитевзис с юридической стороны, обращают внимание на то, что он имеет некоторые общие черты с колонатом.

И тот и другой применялись как средство для поднятия производительных сил в сельском хозяйстве на запущенных землях. Подобно эмфитевтам, колоны были обязаны заботиться об улучшении участков, находившихся в их пользовании длительное время, и были обложены ежегодным оброком, который они должны были вносить собственнику земли. Однако в социальном смысле необходимо подчеркнуть глубокую разницу между этими двумя институтами. Колонат являлся формой зависимости крестьян и малоимущих и таил в себе уже с самого своего возникновения черты зарождающейся зависимости феодального типа. Длительная связь колонов с теми участками земли, которые они обрабатывали, и их слабая имущественная обеспеченность ставили их в полную зависимость от земельных собственников, не говоря уже о внеэкономическом принуждении, осуществлявшемся Византийским государством. Практически в результате экономического и внеэкономического принуждения колон превращался в феодально зависимого крестьянина, неразрывно связанного с землей, которую он возделывал.

К эмфитевзису же допускались люди имущественно вполне обеспеченные, такие, которые были в состоянии купить эмфитевзис с торгов, располагавшие для этого достаточными денежными средствами, либо такие, которые могли представить соответствующее обеспечение платежеспособности, засвидетельствованное правительственными чиновниками (Cod. Just., IV, 66, 3 [530]). Эмфитевты использовали колонов для обработки земли, полученной ими в аренду по договору эмфитевзиса.

Хотя эмфитевзис был формой аренды, применявшейся главным образом на земельных владениях (откуда идет и его название), однако этот род аренды иногда распространялся и на другие запущенные в хозяйственном отношении виды недвижимости — строения, особенно церковные здания, — для их поднятия (Nov. Just., 120, 1, 2 [544]; 7, 3 [535]).

Все основные черты эмфитевзиса в таком виде, в каком этот договор был выработан к VI в., сохранены и в [145] комментируемом титуле Эклоги. В славянском переводе Эклоги (в Мериле праведном) имеются две первые статьи титула XII, однако смысл их неясен (Андреев, Римското право, стр. 7).

К ст. 2

Настоящая статья повторяет установления Юстинианова права по вопросу об эмфитевзисе в отношении добросовестного выполнения эмфитевтом условий эмфитевтического договора. В ней предусматривается возможность для эмфитевта наследственной передачи эмфитевзиса, продажи его на сторону всем лицам, которым разрешено беспрепятственно покупать подобные виды недвижимости и выступать в роли эмфитевтов. Важнейшие категории лиц, которым это было запрещено, перечислены ниже в статье 6. Эмфитевт и по Эклоге, как это было прежде, имел право дарить свой эмфитевзис другим лицам. Хотя согласие земельного собственника при этом и требовалось, однако его отсутствие отнюдь не рассматривалось как непреодолимое препятствие к продаже или дару.

Таким образом, сдача владений в эмфитевзис фактически приводила к отчуждению имений и переходу их из одних рук в другие без ограничения срока.

Вполне понятно, что императорская власть, заинтересованная в сохранении определенных земельных фондов в непосредственном распоряжении императорского дома и столичной церкви, а также связанных с нею благотворительных учреждений, ставила препятствия заключению договора на вечный эмфитевзис для этой категории владений (ср. ниже, ст. 4). Узаконения Эклоги перешли в Частную Эклогу (Ecloga priv. a., XIII, 1; 2) и Эклогу, измененную по Прохирону (Ecloga ad Proch. m., XIV, 1,2).

К ст. 3

Эклога полностью повторяет законоположения Юстинианова свода, защищающие права первоначального собственника. Если эмфитевт в течение трех лет нарушал условия договора, он мог быть лишен эмфитевзиса.

В отличие от Юстинианова права, в котором предусматривалась разница в сроках в зависимости от характера учреждений, сдававших свои недвижимости в эмфитевзис (двухгодичный срок для церковных — Nov. Just., 7, 3, 2, и трехгодичный для прочих — Nov. Just., 120, 8), здесь установлен единый трехгодичный срок, после которого эмфитевзис может быть отнят.

Статья находит параллели в Частной Эклоге (Ecloga priv. a., XIII, 3), в Эпитоме законов (Epit., VII, 35) и в некоторых других сборниках. [146]

К ст. 4

В этой статье для столичной церкви и связанных с нею благотворительных учреждений устанавливается запрещение, значительно ограничивающее возможности сдавать недвижимость в эмфитевзис. Исключением является только тот случай, когда недвижимость пришла в упадок. Последнюю, однако, отнюдь не разрешалось отдавать на сторону. Ее надлежало обменивать с имениями, входящими в состав владений императорского дома. Таким образом, эта недвижимость ограждалась от перехода в частные руки и оставалась в распоряжении центральной власти или столичной церкви. Запрещение не распространялось на сдачу в эмфитевзис столичных и провинциальных монастырей (ср. Nov. Just., 120, 6), т. е. переходу монастырской собственности в столице и в провинции в частные руки не ставилось никаких препятствий, если только в качестве эмфитевтов не выступали государственные чиновники и стратиоты (ср. ниже, ст. 6).

В комментируемой статье встречается термин “эпархия” для обозначения провинций. Этот же термин употребляется и в других местах Эклоги (ср. XVII, 21). На всем протяжении текста источника мы не встречаем упоминаний о новом административном делении империи на фемы, заменившие прежние провинции.

Феофан (ср. Theoph., Chron., p. 383) сообщает о наличии двух категорий фем: kaballarika и politika Jemata. По-видимому, в рассматриваемое время в административном и судебном управлении еще сохранялись эпархии — провинции старого административного деления, несмотря на то, что к VIII в. число новых округов — фем, в которых гражданская власть сочеталась с военной в руках стратига, уже было довольно значительно, особенно в Малой Азии, а также и на Балканах (ср. Zachariae, Geschichte, S. 354).

К ст. 5

Предельный срок, на который можно было брать недвижимость в аренду по договору ограниченного эмфитевзиса, по Эклоге определен в три наследующих друг другу поколения. В 7-й новелле Юстиниана (Nov. Just., 7, 3) указан срок в пределах двух наследующих друг другу по завещанию поколений. Ср. Шестикнижие Арменопула (Harm., III, 4, 4), где удерживается срок, установленный новеллой Юстиниана. Законоположение Эклоги повторено в Частной Эклоге (Ecloga priv. a., XIII, 5).

К ст. 6

Эта статья очень важна, так как содержит сведения о тех социальных сдвигах, которые характерны для эпохи [147] возникновения Эклоги (ср. Липшиц, Очерки, стр. 170 и сл., 229—250 и passim).

В числе лиц, которым было запрещено путем эмфитевтической аренды недвижимости присваивать ее себе, упоминаются управители из ведомства императорского дома и благочестивых учреждений, хартулярии (хранители актов), диойкеты (правители провинций), а также их родственники или посредники. Особо запрещается вступать в подобные соглашения лицам воинского звания — стратиотам.

Из текста статьи можно сделать несколько заключений:

1) захваты земель и прочих видов недвижимости влиятельными правительственными чиновниками были, по-видимому, во время издания Эклоги обычным явлением;

2) императорская власть, опасаясь усиления могущественных соперников, которые могли бы претендовать на захват престола, выступает против земельных собственников, посягавших на земли и другие виды недвижимости, доходы с которых являлись важной статьей в бюджете централизованного государства и императорского правительства; в частности, императорская власть выступает против расширения земельных владений этих влиятельных лиц;

3) в рассматриваемое время, по-видимому, происходили процессы перемещения земельной собственности, которым данная статья Эклоги старалась воспрепятствовать. Если сопоставить эту статью Эклоги с позднейшим законодательством Македонской династии начала X в., боровшейся против усиления могущества местных динатов, захватывавших и подчинявших себе общины “убогих” (последние являлись важнейшими плательщиками налогов и несли на себе тяготы по отбыванию государственных повинностей), то станет ясным глубокий смысл этой маленькой статьи.

Из текста новеллы императора Романа Лакапина о динатах, вступающих в общины пенитов (убогих), где, в частности, обращено внимание на имущество, в котором были произведены улучшения (meta thV prosginomenhV kallierghaV; Ius, III, p. 246), можно сделать вывод, что важным каналом для перемещения земельной собственности являлся среди прочих договор эмфитевзиса. Этот договор, как уже было отмечено, уделял значительное внимание мелиоративным мероприятиям эмфитевта.

Важнейший вывод, к которому можно прийти в результате анализа статьи Эклоги и сопоставления ее с другими документами современной ей эпохи и более позднего времени,— это то, что зачатки характерных для начала X в. явлений социально-экономической истории Византии могут быть уже констатированы в первой половине VIII столетия. [148]

К титулу XIII

Договор найма, причисляемый в классическом римском праве к числу консенсуальных договоров, согласно господствующему в юридической литературе мнению, по существу представляет собой три различных договора:

1) наем вещи, при котором владелец вещи передает другому лицу временное право ее использования за соответствующую оплату, — locatio-conductio rei;

2) наем работника на определенный срок другому лицу на условиях установленной договором оплаты — locatio-conductio operarum;

3) сдача подряда, при которой одно лицо принимает на себя обязательство перед другим выполнить за оплату какие-либо работы, например построить дом, перевезти вещи и т. д. — locatio-conductio operis (ср. Arangio-Ruiz, Istituzioni, p. 346 sq.).

По мнению Аранджо-Руица, это различение чуждо источникам римского права, где эти договоры трактуются вместе.

Как и в предшествующем законодательстве, на которое опирается Эклога (Inst., III, 24; Dig., 19, 2; Cod. Just., IV, 65), договор найма разрешалось заключать как в письменной, так и в устной форме.

Условия договора могли быть различными в зависимости от соглашения сторон. Однако его обязательным элементом было внесение взявшим в наем недвижимость ежегодной наемной платы.

Как вытекает из статьи, объектами договора была только аренда различных категорий недвижимости, принадлежавших казне, ведомству императорских имуществ или привилегированных благочестивых учреждений. Об аренде недвижимости, принадлежащей частным лицам, не упоминается. Из этого можно сделать вывод, что такая аренда или вовсе не практиковалась в начале VIII в. или что она во всяком случае была весьма редким явлением, не требовавшим каких-либо специальных узаконений.

Предельный срок договора — двадцать девять лет. Ограничение срока договора двадцатью девятью годами, а также отсутствие упоминания о необходимости для съемщика производить работу по улучшению взятого в наем объекта отличает договор найма от эмфитевтической аренды.

В Эклоге, как и в предшествующем законодательстве (Cod. Just., IV, 65, 34), предусматривается возможность расторжения договора по желанию сторон. Однако характерной чертой, присущей этой статье Эклоги, в отличие от более ранних норм является указание на то, что “не могут ни сдающий в наем, ни берущий изменить свои намерения после [149] заключения договора о найме до истечения года, если они по соглашению специально отказались от этого...”. В Кодексе Юстиниана в статье, которая легла в основу интересующей нас статьи Эклоги, говорится, что как сдающий в наем, так и берущий имеют право в течение года расторгнуть договор (и в Италии и в других провинциях), не уплачивая пени за нарушение его, если они только сначала специально не отказались от этой возможности или не заявили об этом устно.

Как мы видели, статья Эклоги при перередактировании текста Кодекса придала ему другой оттенок (ср. Spulber, L'Eclogue, p. 50, п. 2; иначе трактует этот вопрос Благоев — см. Еклога, стр. 112).

Статья Кодекса не сохранилась в его тексте и восстанавливается издателями по Василикам (Bas., 20, 1, 95), а также по Эпитоме (Epit., 7, 21). А. Монние приписывает закон Зинону (см. Cod. Just., p. 190, п. 10).

Статья Эклоги о наймах повторена в Эклоге, измененной по Прохирону (Ecloga ad Proch. m, XV, 1), и в Частной Эклоге (Ecloga priv. a., XIV, 1).

Включение специальной статьи о формах сдачи в наем на сравнительно краткий срок земельных владений церкви, фиска и благочестивых учреждений интересно в том отношении, что оно свидетельствует о значительных масштабах этих видов земельной собственности.

Распространенное в некоторых исследованиях по социально-экономической истории Византии мнение, что для аграрного строя Византии VIII в. характерно полное крушение крупного землевладения, с полной очевидностью опровергается этой статьей. Формы эксплуатации недвижимости в VIII в. оставались, по-видимому, вполне сходными с теми, какие практиковались в VI в.

К титулу XIV

Привлечение свидетелей при разборе уголовных и гражданских дел, а также при составлении важнейших актов было обычным в античном праве. Оно применялось и в ранневизантийском праве, в котором показания свидетелей, как и раньше, считались важным доказательным средством. Значение свидетельских показаний полностью признается в законодательном своде Юстиниана (ср., например, Inst., II, 10; Dig., XXII, 5; Cod. Just., IV, 20 [527—530]; Nov. Just., 90 [539]).

Однако в отличие от античного права в ранневизантийском праве с развитием либеллярного процесса возросло значение документальных, письменных данных. Хотя продолжали играть известную роль и устные свидетельские показания, все же предпочтение отдавалось письменным документам. [150]

Так, в Кодексе Юстиниана прямо говорится, что “против письменного свидетельства устное не приносится” (Cod. Just., IV, 20, 1; ср. Cod. Just., IV, 20, 18 [528]). Преимущество письменных документов перед свидетельскими показаниями подчеркивается и в ряде интерполяций Юстинианова права (ср. Kaser, Testimonium, S. 1023 sq.; Taubenschlag, The Law, p. 516).

Законодателями уделялось много внимания не только вопросу о том, при каких делах необходимо привлечение свидетелей и в каком количестве, но и определению категорий лиц, которых следовало привлекать в качестве свидетелей. Участие свидетелей считалось необходимым при составлении устных и письменных завещаний. Так, например, в Институциях Юстиниана при характеристике способов составления завещания говорится: “Свидетели и их одновременное присутствие при торжественном акте составления завещания исходит из законов цивильного права, подписи завещателя и свидетелей прилагаются во исполнение священных [императорских] конституций, печати же и число свидетелей определяются согласно преторскому эдикту. Но ко всему этому согласно нашей [т. е. Юстиниановой] конституции во избежание обмана дополняется следующее: рукою завещателя или свидетелей должно быть написано имя наследника и все должно быть выполнено в соответствии со смыслом этой конституции” (Inst., II, 10, 3,4).

Обязательное участие свидетелей было предусмотрено при некоторых важнейших залоговых сделках (Cod. Just., VIII, 17 (18), 11, 1 [472]). Следует отметить, однако, что последняя часть этого закона сейчас рассматривается С. Риккобоно и Э. Леви как позднейшая (VI в.) интерполяция (Riccobono. Traditio ficta, 33, p. 297; см. Kaser, Testimonium, S. 1023 sq.). Подписи свидетелей требовались, например, на квитанциях на сумму, превышающую пятьдесят золотых фунтов (Cod. Just., IV, 2,17 [528]; см. Kaser, Testimonium, S. 1023 sq.); другие примеры участия свидетелей см.: Cod. Just., IV, 21, 20, 1 Г530]; VII, 40, 2, 1 {531]; IV, 29, 23, § 1,2 [530]; Nov. Just., 1, 2, 1 [535]; 73, 1, 2, 8 [538]; 117, 2 [542].

He менее пяти свидетелей требовалось при столь важных актах, как освобождение рабов “письмом” или “среди друзей” (Cod. Just., VII, 6, 1, 1—2 [531]).

В некоторых случаях, при любви византийских чиновников к письменным документам, которую многие исследователи не без основания связывают с процессами ориентализации права (Wenger, Institutionen, S. 283 sq.; Riccobono, Traditio ficta, 34, pp. 231—246; см. Kaser, Testimonium, S. 1023 sq.), помимо подписей свидетелей требовалась и подпись табеллиона — чиновника, оформлявшего документ (Nov. [151] Just 73, 5, 8 [538]). Привлечение в качестве свидетелей согласно закону 527 (?) г. (ср. Cod. Just., IV, 20, 16, п.: [527?]), являлось обязательным и осуществлялось в принудительном порядке. Против своей воли не могли быть привлечены в качестве свидетелей только сенаторы высшего ранга (illustres) и вышестоящие лица, а также епископы и священники (ср. Cod. Th., XI, 39, 8 = Cod. Just., I, 3, 7 [38!]; Cod. Just., IV, 20, 16 [527?]).

По законодательству Юстиниана из числа лиц, которых можно было привлекать в качестве свидетелей, исключались немые, глухие, умалишенные, несовершеннолетние. Не могли быть принуждаемы к даче свидетельских показаний больные и старики. Не допускались в число свидетелей женщины, рабы и лица, связанные определенными степенями родства и свойства с завещателем, а также и лица, находящиеся в положении подвластных — alienae juris (ср. Cod. Just., I, 5, 2, 21 [531]; Inst., II, 10, 6).

Степень достоверности показаний определялась в первую очередь социальной принадлежностью свидетеля.

Все основные черты законодательства Юстиниана по вопросу о свидетелях сохранены, правда с некоторыми изменениями (см. ниже), и в Эклоге.

Как и предшествующее законодательство, Эклога предусматривает участие свидетелей и в судебных тяжбах и при составлении важнейших актов.

При составлении устных и письменных завещаний по Эклоге (V, 2; 3; 4) требовалось одновременное присутствие семи свидетелей или же, если дело происходило в безлюдной местности, то пяти или даже только трех (ср. Благоев, Еклога, стр. 113; Freshfield, A Manual, p. 82 sq.; ср. также комментарий к титулу V).

Участие свидетелей было необходимо при освобождении рабов (VIII, 1). Об участии свидетелей в судебных процессах также неоднократно упоминается в Эклоге (XIV, 6; XIV, 10).

Поскольку свидетельские показания считаются важным средством доказательства правоты той или иной стороны или подлинности документа, при составлении которого свидетели присутствовали, заверив его своей подписью, составители Эклоги уделяют внимание, подобно своим предшественникам — законодателям VI в., и определению тех условий, которым должны отвечать наиболее надежные свидетели.

Эклога в этом отношении полностью следует Юстинианову праву. Надежными, достойными доверия свидетелями признаются и по Эклоге (XIV, 1) лица, принадлежащие к числу сановной бюрократии, имеющие определенное занятие или располагающие благосостоянием. Что касается свидетелей [152] “неизвестных”, то и по Эклоге в случае, если их показания оспаривались, их рекомендовалось подвергать допросу под плетьми.

Таким образом, в Эклоге, как и в законодательстве Юстиниана, порукой честности и правдивости являлась принадлежность свидетеля к высшему классу общества. В отличие от классического римского права, ставившего во главу угла принадлежность людей к числу свободных или рабов, либо принадлежность тех или иных лиц к римским полноправным гражданам, латинам или перегринам, в византийском праве в связи с перестройкой основ общественного строя старые критерии уже становятся недостаточными и во многом пересматриваются. Как известно, после 212 г. права гражданства были распространены на всех подданных Римской империи, кроме дедитициев. В византийском праве к VI в. и эти последние различия уже утрачивают свое значение. Почти не осталось былых ограничений и в отношении лиц подвластных (см., например, Гримм, Лекции, стр. 30 и сл.; Покровский, История римского права, стр. 22 и сл.), за исключением рабов. Институт рабства был сохранен, хотя способы отпуска рабов на волю были значительно расширены и облегчены (см. комментарий к титулу VIII). Развившиеся новые общественные отношения, при которых центр тяжести был перенесен на эксплуатацию юридически “свободных” людей, оттеснили старые критерии на задний план. Характерно, что в рассматриваемом титуле Эклоги именно этот новый критерий поставлен на первое место. В Афинской рукописи Эклоги, положенной в основу издания А. Монферрата, в отличие от некоторых других рукописей (Ecloga, ed. Zachariae) имеется приведенная нами ст. 16 титула XIV, отсутствующая в других изданиях. Эта последняя статья титула вновь повторяет мысль, выраженную в ст. 1 в лапидарной форме: “До дачи свидетельских показаний да дадут свидетели клятву и предпочтение отдается почтеннейшим” (ср. комментарий к этому титулу у Н. Благоева — Еклога, стр. 112 и сл.; Zachariae,. Geschichte, S. 397; Freshfield, A Manual, pp. 39—40). Нарушение клятвы, произносимой над Евангелием, каралось отрезанием языка (ср. XVII, 2).

Принятое византийским законодательством определение надежности свидетелей по принципу их классовой принадлежности к обеспеченным слоям общества перешло в славянский перевод Эклоги (Ганев, ЗСЛ, стр. 317 и сл.). В соответствующей же статье Закона Судного (ЗСЛ, Тихомиров, стр. 104—105), как и во многих других, воспроизводящих узаконения византийской Эклоги, ярко выступает не только оригинальность трактовки, но и влияние совершенно иной общественной среды, на которую был рассчитан этот закон. [153]

К ст. 1

Текст статьи основан на новелле Юстиниана (Nov. Just., 90 [539]). См. подробности во введении.

К ст. 2

Этот пункт, отсутствующий в некоторых рукописях Эклоги (ср. Zachariae, Geschichte, S. 38), основан на Дигестах (Dig., 1, 9, 2), согласно которым, лица, изгнанные из сената, не имеют права ни судить, ни свидетельствовать (ср. Bas., 6, 2). В VI в., как это доказал Ш. Диль, сенат продолжал играть определенную роль в политической жизни, члены его — синклитики часто упоминаются и в позднейших источниках (ср. Diehl, Le senat, pp. 201—213; Ostrogorsky, History, pp. 102 sq., 107, 156; Беляев, Byzantina, passim).

К ст. 3

Начальная часть этой статьи, содержащая общее запрещение рабам возбуждать судебные дела против господ, основана на законе Диоклетиана и Константина 294 г., включенном в Кодекс Юстиниана (Cod. Just., IV, 20, 8).

Приведенные дальнейшие исключения из этого правила основаны, по всей вероятности, на других узаконениях Юстинианова свода (ср. Dig., 48, 4, 7, 2; см. также Перетерский, Дигесты, стр. 8).

Во многих рукописях Эклоги эта статья отсутствует. Она представляет собой частный случай из ст. 5 рассматриваемого титула.

В славянском переводе Эклоги свидетелями признаются и лица, освобожденные от рабства.

К ст. 4

(Статья основана на Дигестах (Dig., 22, 5, 9; ср. также Proch., XXVII, 27; Harm., I, 6, 40).

Эта статья перешла во все переделки Эклоги (Ecloga priv. а., XV, 6; Ecloga ad Proch. m., XVI, 4; ср. также Epit., XIII, 25). В славянском переводе Эклоги указано, что родители и дети не могут свидетельствовать ни в пользу, ни против друг друга.

К ст. 5

О привлечении рабов в качестве свидетелей см. выше (комментарий к ст. 3 настоящего титула) и новеллу Юстиниана (Nov. Just., 90, 6 [539]). Статья" вошла в состав Частной Эклоги (Ecloga priv. a., XV, 6), Эклоги, измененной по [154] Прохирону (Ecloga ad Proch. m., XVI, 5), Прохирона (Proch., XXVII, 28), Эпитомы законов (Epit., XIII, 29) и Шестикнижия Арменопула (Harm., I, 6, 41).

К ст. 6

Это положение Эклоги, принятое и в позднейшем законодательстве (Proch., XXVII, 31; Ecloga priv. a., XV, 4; Bas., 21, 1, 31; Harm., I, 6, 47), соответствует узаконению Диоклетиана и Максимиана 293 г., включенному в Кодекс Юстиниана (Cod. Just., IV, 20, 7).

К ст. 7

А. Монферрат ссылается на Кодекс Юстиниана (Cod. Just., IV, 20, 9 [334]), где имеется законоположение, легшее отчасти в основу этой статьи Эклоги. Статья перешла и в позднейшие законодательные памятники (Ecloga priv. a., XV, 5; Ecloga ad Proch. т., XVI, 7; Bas., 21, 1, 33; см. Ecloga, ed. Monferratus, p. 34, п. 11).

Однако упомянутая в статье Эклоги и в позднейших законодательных памятниках процедура приведения свидетелей к клятве лишь после того, как они ответят по двум или трем вопросам без клятвы, в названной статье Кодекса не предусмотрена (ср. также Cod. Just., IV, 20, 16).

К ст. 8

Эта статья основана на законоположении Юстиниана 527(?) г. (Cod. Just., IV, 20, 16). В Кодексе Юстиниана речь идет, однако, не только о гражданских, но и об уголовных делах. Статья Эклоги перешла в Эклогу, измененную по Прохирону (Ecloga ad Proch. m., XVI, 8), и в Частную Эклогу (Ecloga priv. a., XV, 10). Сравни также Василики (Bas., 21, 1, 40).

К ст. 9

Статья передает законоположения Кодекса Юстиниана (Cod. Just., IV, 20, 17 [528]). См. также Эпитому законов (Epit., XIII, 15) и Частную Эклогу (Ecloga priv. a., XV, 13). Указание С. Спулбера на наличие параллельного текста в Шестикнижии Арменопула (Harm., I, 6, 20; Spulber, L'Eclogue, p. 52, n. 3) является ошибочным. В Шестикнижии Арменопула (Harm., I, 6, 24) действительно есть сходное законоположение, однако оно взято не из Эклоги, а из Прохирона (см. Proch., XXVII, 15).

К ст. 10

Статья интересна как рисующая пути апелляции в высшие судебные инстанции. По всей вероятности, в целом она [155] является самостоятельным творчеством законодателей Эклоги. Монферрат (Ecloga, ed. Monferratus, p. 35) указывает на параллельное место в Кодексе Юстиниана (Cod. Just., IV, 20, 20 [530]) и в Василиках (Bas., 21, 1, 44). Однако связь эта слишком отдаленная. Спулбер опуская ссылку на Кодекс, отмечает некоторую “смутную” связь с Василиками (Spulber, L'Eclogue, p. 53). Фрешфильд (Freshfield, A revised Manual, p. 69), комментируя реплику этого законоположения в Частной Эклоге (Ecloga priv. a., XV, 14), отмечает ее неясность и сомнительность в части характеристики судебных инстанций (ср. также Freshfield, A revised Manual, p. 71).

К ст. 11

Узаконение Эклоги основано на новелле Юстиниана (Nov. Just., 90, 2), сокращенное изложение статьи которой оно собой и представляет.

Статья перешла в Частную Эклогу (Ecloga priv. a., XV, 15), а также и в славянский перевод Эклоги: “...послуси же слоуху да не послушествуют глаголюще, iaко слышахом от нъкоего, должнаго же мняще низложити, аще и тавулярiи боудуть послушествующе, послушанiя ради да не въруют и тавулярiям...”. Мы находим ее и в Законе Судном, ст. 22 (ЗСЛ, Тихомиров, стр. 108; ср. Ганев, ЗСЛ, стр. 508, сопоставление текстов в таблице приложения).

К ст. 12

Статья, отсутствующая в некоторых списках Эклоги и соответственно в издании Эклоги Цахариэ фон Лингенталя, является логически связанной с предшествующей. Она основана, подобно предшествующей статье, на узаконении новеллы Юстиниана (Nov. Just., 90, 3). Воспроизводится в Частной Эклоге (Ecloga priv. a., XV, 17).

К ст. 13

Как и предшествующие две статьи, данная статья повторяет в краткой форме соответствующее узаконение Юстиниана (Nov. Just., 90, 5). Статья перешла в Частную Эклогу (Ecloga priv. a., XV, 18) и в Эклогу, измененную по Прохирону (Ecloga ad Proch. m., XVI, 10). См. также Прохирон (Proch., XXVII, 6) и Шестикнижие Арменопула (Harm., I, 6, 5).

К ст. 14

Основой этой статьи явилась новелла Юстиниана (Nov. Just., 90, 4). Она перешла в обе позднейшие переработки Эклоги (Ecloga priv. a., XV, 20; Ecloga ad Proch. m., XVI, 10). [156]

К ст. 15

Статья почерпнута из новеллы Юстиниана (Nov. Just.,. 18, 8 [536]). Она повторяется в Прохироне (Proch., XVI, 12), Эпитоме законов (Epit., XIII, 31), Шестикнижии Арменопула (Harm., I, 8, 14) и в обеих переделках Эклоги (Ecloga priv. а., XV, 21; Ecloga ad Proch. m., XVI, 17). К ст. 16

О начальных положениях этой статьи см. вводную часть комментария к данному титулу.

К титулу XV

Три статьи титула вкратце воспроизводят основные черты сформулированного в Дигестах (Dig., 2, 15) и Кодексе Юстиниана (Cod. Just., II, 4 [211—500]) законодательства по вопросу о мировых сделках — transactiones. В постклассическом праве, с IV в. н. э., четкие и определенные формы мировых сделок, предусматривавшиеся античным римским правом, сильно видоизменились, и эти соглашения часто смешивались и сливались с другими подобными сделками, прежде строго дифференцировавшимися (ср. Levy, Westromisches Vulgarrecht, S. 131 sq.). Как указывают некоторые исследователи истории римского права, с IV в. там, где упоминается о мировой сделке — transactio, имеется в виду stipulatio Aquilianа, т. е. особая торжественная стипуляционная формула, состоявшая из вопроса и ответа сторон о заключении обязательства, введенная Аквилием Галлом; посредством такой стипуляции стороны могли свести в одно новое обязательство несколько прежних и сразу погасить их путем одной акцептиляции, т. е. заявления верителя в форме стипуляции о том, [157] что он считает обязательство выполненным (ср. Inst., III, 29, 2; Dig., 46, 4, 1—8; Gaii inst., III, 169). Иногда же, наоборот, там, где идет речь о простом договоре — pactum, подразумевается мировая сделка (Cod. Just., II, 4; ср. Cod. Th., II, 9, 2 [381]; Levy, Westromisches Vulgarrecht, S. 137; Kaser, Das roemische Privatrecht, II, S. 323 sq.).

По римскому праву под мировой сделкой подразумевается такое соглашение сторон, при котором тяжущиеся стороны путем взаимных уступок устраняют спорные пункты каких-либо прав или притязаний и таким образом превращают эти права и притязания в бесспорные. Мировая сделка может содержать полное или частичное признание известных прав или отречение от них за счет прочих притязаний (см. Гримм, Лекции, стр. 296—297). Согласно 73-й новелле Юстиниана 538 г., подобные сделки могли быть заключены как в письменной, так и в устной форме, но при обязательном присутствии не менее трех свидетелей. Мировая сделка считалась окончательным решением спорного вопроса и в случае несоблюдения условий одной из договаривающихся сторон другая сторона имела право требовать их выполнения судебным порядком (Cod. Just., II, 4, 24; 31; Dig., 4, 4, 11; 3; ср. Bas., 10, 4, 11). Если было доказано, что сделка заключена под угрозой или давлением, она считалась недействительной (Cod. Just., II, 4, 13; 19; Dig., 4, 6, 3; Bas., 11, 2, 30). Мировая сделка признавалась недействительной и в том случае, если она была заключена лицами, не достигшими полного совершеннолетия, т. е. двадцати пяти лет, особенно в тех случаях, если она шла во вред им.

Интересные сведения о применении этих норм Юстинианова права на практике в VI в. содержат некоторые папирусы византийского Египта (Taubenschlag, The Law, p. 403 sq.). Встречающиеся в этих документах формулы, свидетельствующие о том, что при заключении сделки не прибегали к насилию, устрашению, угрозам, к предъявлению подложных документов (ср., например, Моn, 14₆₀, London, 1717₅ sq.), стали в Византии трафаретными. Почти без сколько-нибудь существенных изменений мы встречаемся с ними в купчих грамотах и других подобных бумагах в Византии X и последующих столетий (G. Rouillard, Les actes de Lavra, Paris, 1937). Ср. также комментарий к титулу XV у Благоева (Благоев, Еклога, стр. 118—119).

К ст. 1

Статья основана на новелле Юстиниана (Nov. Just., 73, 1—5). Статья Эклоги воспроизводится без всяких изменений в Эклоге, измененной по Прохирону (Ecloga ad Proch. m., XVII, 1). Ср. также Афанасий (Athan., 14, 3), Феодор [158] (Theodor, p. 73), Частный Прохирон (Proch. a., XXI, 3). Любопытно отметить, однако, что о возможности заключения мировых сделок устным порядком Эклога в противоположность Юстинианову праву не упоминает (ср. Благоев, Еклога, стр. 118).

К ст. 2

Статья вытекает из Дигест (Dig., 4, 4, 11, 3) и Кодекса (Cod. Just., II, 4, 17 [293]); см. Благоев, Еклога, стр. 118. Ср. также Василики (Bas., 10, 4, 11) и Эклогу, измененную по Прохирону (Ecloga ad Proch. m., XVII, 2).

К ст. 3

Аналогичные постановления имеются уже и в более раннем законодательстве — ср. Кодекс (Cod. Just., II, 4, 13) и Дигесты (Dig., 4, б, 3). Статья содержится и в позднейших законодательных сборниках — в Василиках (Bas., 10, 35, 3; 11, 2, 30) и Частном Прохироне (Proch. a., XVII, 4).

К титулу XVI

Большое внимание к вопросам имущественных отношений стратиотов и других должностных лиц и, в частности, к наследственному праву стратиотов нашло свое отражение в пяти статьях XVI титула Эклоги.

В титуле последовательно разбираются четыре категории имущества таких лиц:

— так называемый пекулий castrense, т. е. лагерный или приобретенный на военной службе;

— пекулий, “подобный лагерному” quasi castrense;

— пекулий, называемый в классическом римском праве profecticium, т. е. полученный от отца;

— имущество, именуемое bona adventicia, т. е. такое, которое либо лично приобретено лицом, находящимся в положении подвластного, либо получено им с материнской стороны, или по наследству. (Ср. Zachariae, Geschichte, S. 107; Каser, Das roemische Privatrecht, I, S. 279; II, S. 153 sq.; Arangio-Ruiz, Istituzioni, p. 477 sq.)

В VI в. по законодательству Юстиниана (Inst., II, 12; Dig., 49, 17, 11, 12; Cod. Just., XII, 30 (31) [326]; XII, 36 (37); III, 36, 4) лица, находящиеся под властью родителей и состоящие на военной службе, располагали полным правом завещания, дарения, продажи, т. е. полного распоряжения имуществом, которое было ими приобретено на военной службе. “Имущество, приобретенное воином, находящимся во власти отца, не может быть отнято ни самим отцом, ни продано кредиторами отца, ни как-либо иначе потревожено. После [159] смерти отца это имущество не становится общим с братьями, но то, что приобретено на военной службе, принадлежит воину, хотя по законам цивильного права пекулий всех лиц, находящихся во власти родителей, является принадлежностью последних (ср. Inst., II, 12, praefatio). Подобное воинское или лагерное имущество, таким образом, не причислялось к наследственной массе наследодателя — отца, но являлось самостоятельным собственным имуществом владельца, которое он не должен был делить со своими сонаследниками” (Благоев, Еклога, стр. 119).

Аналогичным образом и в Эклоге указано, что подобный воинский пекулий, приобретенный стратиотами, находящимися в положении подвластных у отца или деда, состоит в их полном распоряжении и признается им полностью принадлежащим (XVI, 1).

Составители Эклоги, однако, не ограничиваются констатацией общих положений и специально рассматривают некоторые конкретные обстоятельства. В частности, в статье 2 устанавливаются нормы имущественных взаимоотношений между стратиотом и его братьями в случае, если братья продолжают жить совместно с ним после смерти отца и после поступления его на военную службу, а также и в том случае, если стратиот по истечении тринадцати лет совместной с братьями жизни пожелал бы от них отделиться. Эта статья была, по всей вероятности, подсказана законодателям случаями из жизненной практики, трудно разрешимыми на основе ранее известного законодательства, сформулированного в своде Юстиниана.

Статья Эклоги любопытна также и в том отношении, что она сообщает конкретные сведения для выяснения темного и спорного вопроса о характере стратиотских поселений в VIII в. Из нее с очевидностью вытекает, что стратиоты жили в мирное время вместе с членами своей семьи, часто имея с ними общее хозяйство. Некоторые исследователи считают, что стратиотские участки являлись сравнительно новым явлением в истории Византии и появились как самостоятельные поселения стратиотов в период возникновения фем (Успенский, Военное устройство, стр. 199 и cл.; Stein, Studien, S. 132 sq.; Ostrogorsky, History, p. 87; Haussig, Anfaenge, S. 89). Против этой точки зрения высказался Караяннопулос (Karayannopulos, Die Entstehung, S. 14, 71—88). Критические замечания о работе Караяннопулоса см. в рецензии Г. А. Острогорского (G. Ostrogorsky) в “Vierteljahrschrift fuer Social und Wirtschaftsgeschichte” (Bd 47, 1960, S. 262 sq.).

Имущество клириков или хартуляриев, т. е. церковных или гражданских чиновников, находящихся на службе в тагме (см. ниже, комментарий к ст. 3), в постклассическом, [160] ранневизантийском праве стало приравниваться к воинскому. Понятие militia в период от Константина до Юстиниана претерпело значительные изменения в сторону расширения толкования этого термина и включения в него понятия гражданской службы. К разряду воинского пекулия стали постепенно причислять (и приравнивать к нему в отношении права распоряжения имуществом) имущество, приобретенное сановниками на гражданской службе, при дворе, в судебных учреждениях, на церковных постах. При Юстиниане к числу таких пекулиев стали присоединять уже и дары, полученные от императора или императрицы. Вся эта категория имуществ была, наконец, выделена Юстинианом в группу пекулия quasi castrense — “как бы воинского”.

Так, например, в Кодексе Юстиниана (Cod. Just., II, 7, 14 [469]) указано, что к числу воинов должны присоединяться в имущественном отношении “не только те, кто сражается за империю с помощью меча, круглого щита, панциря, но также и адвокаты — advocatos”. Аналогичные указания мы находим и в некоторых других законодательных постановлениях: в Кодексе (Cod. Just., XII, 30 [326]) о привилегиях дворцовых служащих; в новелле Юстиниана (Nov. Just., 123, 19 [546]) о пекулии церковнослужителей — пресвитеров, дьяконов, гиподьяконов, лекторов и псалмопевцев (ср. P. Leonhardt, Castrensia bona, — PWRE, V, Sp. 1773—1774).

В Эклоге пекулий, “подобный воинскому”, рассматривается под тем же углом зрения, что и в Юстиниановом праве: доходы, полученные служащими в тагме клириками или хартуляриями от исправления ими должности, считаются их собственными за вычетом того, что причитается их родителям, если последние субсидировали служащего и если они, умирая, не оставили этого имущества в дар служащему в тагме клирику или хартулярию (ст. 3).

Пекулий, предоставленный родителями — peculium profecticium, — и в Эклоге считается собственностью отца и в случае смерти отца присоединяется к общей сумме наследства и подлежит разделу между наследниками (ср. Благоев, Еклога, стр. 122).

Наконец, необходимо упомянуть еще о bona materna, т. е. о таком имуществе, которое получено подвластными лицами или с материнской стороны, или по наследству. Эта категория имущества свидетельствует о проникновении в официальное законодательство элементов обычного права (Каser, Das roemische Privatrecht, II, S. 1537 sq.). По праву предшествовавшего времени, хотя это имущество и принадлежит подвластным лицам, однако за некоторыми исключениями они не располагают правом его завещать (Cod. Just., VI, 61, 6 [529]). В Кодексе вопрос рассматривается в связи [161] с лагерным и подобным ему пекулием. Как в праве VI в., так и в Эклоге эти законоположения противостоят установлениям классического римского права. Это отчетливо видно из слов: “Итак, дети ваши обоего пола, находящиеся под вашей родительской властью, некогда приобретали для своих родителей все то, что поступало к ним, без всякого различия (за исключением, разумеется, имущества, называемого peculium castrense). Приобретенное сыном или дочерью делалось, таким образом, собственностью родителей настолько, что они могли подарить, продать или каким угодно способом отчудить это имущество в пользу другого сына или даже постороннего лица. Это нам показалось негуманным, и, издав всеобщее постановление, мы пощадили детей и воздали родителям следуемый им почет. Мы постановили следующее: если сын или дочь получили что-либо из имущества отца, то приобретенное ими, согласно древнему закону, поступает полностью в пользу родителей. Но в том, что сын приобрел себе благодаря каким-либо другим источникам, отец получает только узуфрукт [т. е. право пользования. — Е. Л.]; право же собственности на это имущество — dominium — остается у сына, чтобы приобретенное его собственными трудами и успехами не причинило бы ему огорчения, перейдя к другому” (Inst., II, 9, 1; ср. Cod. Just., VI, 61, 6; см. Благоев, Еклога, стр. 122 и сл.; Zachariae, Geschichte, S. 107).

Равным образом и в Эклоге в противовес пекулиям, признаваемым родительскими, упоминаются и иные. Материнское имущество, как и имущество, добытое собственными трудами и полученное по наследству, сохраняется в собственности только тех лиц, которые его приобрели. Родители же, под властью которых эти лица находятся, имеют только право пользования этим имуществом.

Необходимо отметить, однако, что и по Эклоге, как по законодательству VI в., право собственности на подобные bona adventitia ограничено тем, что владельцы таких имуществ не располагают правом завещать их.

К ст. 1

Встречающийся в этой статье термин “тагма” — воинское подразделение — получил распространение в Византии в период возникновения и развития фемного строя, когда византийская армия приобрела характер ополчения стратиотов, отбывающих военную службу и получающих денежное содержание от казны — crusikh roga. Во времена составления трактата Псевдо-Маврикия “Стратегикон”, т. е. в VI—VII вв,. тагмы насчитывали от 200 до 400 стратиотов. Тагмы входили в состав более крупных войсковых частей “мир” или “мер”. В качестве наиболее надежных частей ополчения стратиотов [162] выделялись тагмы оптиматов и федератов (Кулаковский История Византии, стр. 410 и сл.). Как первые, так и вторые имели в походе особых оруженосцев. Интересно, что подобные же оруженосцы упоминаются и в Эклоге (хотя и не в четкой форме термина — см. ниже, комментарий к титулу XVIII).

По мере развития фемного строя соответствующие тагмы вошли в состав фем. Именно о таких тагмах идет, по всей вероятности, речь в разбираемой статье Эклоги.

Ко времени составления Эклоги на территории империи по образцу Равеннского и Африканского экзархатов, организованных в VI в., было сформировано несколько военных округов — фем, поставленных под власть стратигов. Наряду с военачальниками в управлении фемы первоначально сохраняли свою власть и гражданские архонты провинций.

В Малой Азии для защиты восточной границы империи в период войн с Ираном и Халифатом были созданы фемы Армениака, Анатолика, Опсикий и поделенная на две части (между 710 и 732 гг.) морская фема Каравизианов, Фракисия — выделенная в самостоятельную фему западная часть фемы Анатолики. В Европе были организованы фемы Фракия и Эллада (Cost. Porf., De Them., p. 114 sq.; Ostrogorsky, Korreferat, S. 2 sq.; Ensslin, Der Kaiser Herakleios, S. 362 sq.; Haussig, Anfaenge, S. 82 sq.; Karayannopulos, Die Entstehung, S. 81—82).

В Эклоге, измененной по Прохирону, статья приводится с незначительными литературными изменениями (Ecloga ad Proch. m., VII, I). Ср. также Прохирон (Proch., XXII, 1—6) и Шестикнижие Арменопула (Harm., V, 2).

К ст. 2

Статья Эклоги перешла в Эклогу, измененную по Прохирону (Ecloga ad Proch. m., VII, 2), и Шестикнижие Арменопула (Harm., V, 2, 2; 6).

Интересно указание на то, что стратиот служил со своим конем уздечкой и тележкой (Кулаковский, История Византии, стр. 410; Ostrogorsky, History, p. 88). Это хорошо согласуется и с данными других источников; ср., например, данные Жития Филарета Милостивого (Fourmy et E. Leroy, La vie de saint Philarete, — “Byz.”, t. IX, p. 127). Налог на общины (18 1/2 номизмы) для снаряжения стратиотов, по словам Феофана, был введен императором Никифором I (см. Theoph., Chron., p. 486). Н. Мацес сопоставляет эту статью с эдиктом Ротари (ст. 167). См. Matzes, p. 280.

К ст. 3

Статья находит параллели в позднейших переделках Эклоги (Ecloga priv. a., VI, 3; Ecloga ad Proch. m., VII, 3). [163]

О термине exodoV — расход, встречающемся в этой статье, см. Matzes, pp. 265—266.

К ст. 4—6

Очень важна ст. 4, в которой уделено внимание праву завещания пекулия, получаемого в форме императорского жалованья — анноны, солемний и других доходов, поступающих к служащим “от императорской щедрости” (букв. — руки).

Хотя в своей основе и эта статья Эклоги восходит к законодательству предшествующего времени (Cod. Just., VI, 61, 7 [530]; Nov. Just., 18, 1 (536]), однако она содержит ряд деталей, которые свидетельствуют о развитии важных процессов, предвосхищавших некоторые позднейшие явления, характерные для поры расцвета византийского феодализма.

Аналогичные статьи см. Ecloga priv. a., VI, 5; Ecloga ad Proch. m., VII, 4; Harm., V, 2, 5. О гражданских пекулиях и их отличительных чертах трактует текст из Cod. Vatic. 852, изданный в ст.: Dain, Sur le “peculium castrense”, pp. 252—257.

К титулу XVII

Пожалуй, ни один раздел законодательства Эклоги не получил такой большой известности и отклика в научной литературе, как титул XVII, посвященный вопросу о наказаниях за преступления. Характеристика особенностей Эклоги, которую мы находим в общих курсах истории Византии, обычно базируется именно на этом титуле. Так, например, Г. А. Острогорский в “Истории Византийского государства” при характеристике Эклоги указывает: “...в особенности заслуживают внимания некоторые изменения в уголовном праве, которые вряд ли были продиктованы духом христианского человеколюбия. Так, Эклога предусматривала целую систему телесных и членовредительных наказаний, подобных которым не знало законодательство Юстиниана, например отрезание носа, вырывание языка, отсечение рук, ослепление, бритье головы и выжигание волос и т. д. Эти жестокие наказания были в некоторых случаях заменой смертной казни, в других они были введены вместо денежных штрафов, предусмотренных в соответствующих случаях законодательством Юстиниана. Подлинно восточная склонность к нанесению увечий и к устрашающим телесным наказаниям, констатируемая в Эклоге в отличие от Римского права, не была полностью неизвестна в Византии. История VII столетия дает к тому много доказательств. В той мере, в какой Эклога отличается от законодательства Юстиниана, она содержит свидетельство того обычного права, которое получило свое развитие в VII [164] столетии. Она показывает те изменения в византийском праве и правосознании, которые проявились после Юстиниана, изменения, которые были частично обязаны более глубокому проникновению христианской этики, частью огрубению нравов под восточным влиянием” (Ostrogorsky, History, p. 141). Г. А. Острогорский указывает, что Р. Лопец (Lopez, Byzantine Law, p. 445 sq.) полагает возможным даже наличие какой-то не дошедшей до нашего времени записи этого обычного права уже во времена императора Ираклия, оказавшей влияние на арабское и германское законодательство. Остается, однако, неясным, о каком восточном влиянии может идти речь в Византии VII в.?

Если под этим обычным правом понимать право, связанное с распространением славянских общин на территории империи, то факт наличия системы членовредительных наказаний ставит новые трудные вопросы. Как уже было отмечено в предшествующих исследованиях (см., например, Флоринский, Памятники, стр. 413; Липшиц, Славянская община, стр. 154 — 155; Липшиц, Византийское крестьянство, стр. 135), как раз в славянских сборниках права, основанных на Эклоге, так же как и в западноевропейских варварских правдах, сходных во многом с Земледельческим законом, членовредительные и телесные наказания Эклоги, характерные и для Земледельческого закона, заменены денежными штрафами. Именно так обстоит дело в основанном на Эклоге Законе Судном (ср. Ганев, ЗСЛ, стр. 63).

С другой стороны, нельзя забывать о том, что и отрезание языка, и клеймение, и ослепление, и отсечение руки были известны и предшествующему Юстинианову праву, где эти наказания применялись по отношению к рабам и к низшим категориям — humiliores (ср. Nov. Just., 17, 8 [535]; 42, 1 [537]; 134, 13 [556]).

Эклога, следовательно, лишь распространила эту систему санкций на новые категории правонарушений.

Рассматриваемый титул Эклоги оказал значительное влияние на законодательство славянских народов — на Закон Судный и на закон царя Юстиниана. Закон Судный содержит около двадцати пяти статей, основанных на соответствующих статьях титула XVII Эклоги, а Закон царя Юстиниана перекликается в системе санкций с Земледельческим законом и частично с Эклогой.

Так, в титуле XVII Эклоги ст. 1, 5, 6, 7, 8, 10, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 21, 22, 23, 25, 27, 29, 30, 31, 32, 33, 35, 40, 41 соответствуют в Законе Судном ст. 18, 19, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 12, 13, 14, 15, 16, 17 (ЗСЛ, Тихомиров, стр. 105 — 180). Некоторые из этих статей (см. ниже) при совпадении в предмете изложения содержат, однако, более или [165] менее существенные отклонения от соответствующих им статей Эклоги. В огромном большинстве из перечисленных статей могут быть констатированы и совпадения со славянским переводом Эклоги.

По своему содержанию титул XVII Эклоги обнимает правонарушения и преступления различного характера — против веры, против государства, против личности, против свободы и нравственности, против имущества.

Первая из названных категорий, разработанная еще в античную эпоху в интересах защиты язычества, вошла в измененном виде в состав позднейшего права. С превращением христианства в господствующую и государственную религию, с одной стороны, появилось много узаконений против еретиков, язычников и прочих иноверцев, с другой — законов в защиту имущественных прав и авторитета церкви и церковнослужителей. С IV в. получило дальнейшее развитие понятие преступлений, нарушающих святость алтаря, церкви, понятие sacrilegium (см. Sinogowitz, Studien, S. 55—56). Вопросам имущественных прав церкви законодательные сборники Феодосия и Юстиниана уделяют значительное внимание. Соответствующие разделы Эклога также отдают дань этой теме. В титуле XVII преимущественно речь идет о другой категории преступлений — о преступлениях, затрагивающих авторитет и святость религии, а также и об отступниках от православия.

Эклога уже в ст. 1 титула провозглашает право церковного убежища; законоположение Эклоги почти буквально повторено в позднейших законодательных сборниках — в Прохироне, Василиках и Шестикнижии Арменопула (Proch., XXXIX, 7; Bas., 60, 45, 18; Harm., II, 9, 3). Н. Благоев (Благоев, Еклога, стр. 125) основательно отмечает, что это право не отражено в Юстиниановом законодательстве (ср. Cod. Just., IX, 29, 2 (3) [384]).

Клятвопреступление рассматривалось в византийском праве как нарушение святости религии. Клятва на Евангелии считалась обеспечением истины (Nov. Just., 124, 1, 2 [545]). По Эклоге ложная клятва отнесена к разряду преступлений (ср. Proch., XXXIX, 46; Harm., I, 7, 19).

К числу тягчайших преступлений в византийском праве относились и случаи вероотступничества (ср. Cod. Just., I, 7). Так, в Эклоге (XVII, 6) специально разбирается вероотступничество попавшего в плен. Подобные преступления подлежали юрисдикции церковного суда (ср. Proch., XXXIX, 33, 34; Harm., VI, 11, 4). Зиноговиц видит непоследовательность Эклоги в том, что в ней, с одной стороны, не предусмотрено никакой гражданской кары в отношении отречения от веры военнослужащего, с другой — определенные [166] прегрешения еретиков караются с предельной жестокостью (ср. Sinogowitz, Studien, S. 8). Однако если принять во внимание то, что сектанты (монтанисты и манихеи), преследуемые Эклогой, представляли собою активную и мощную оппозиционную правительству силу (под манихеями в те времена, вероятно, подразумевались павликиане), мы усматриваем здесь лишь формальное противоречие. В конкретной исторической обстановке VIII столетия реальную опасность для византийского государства представляли именно “еретики” — участники массовых движений. Поэтому Эклога имела основание привлекать их к ответственности, к светскому, а не только к церковному суду. Различие, проводимое Эклогой, является исторически обусловленным, а существующее несоответствие — лишь формальным, юридическим.

В отношении разграбления могил и осквернения мест погребения умерших в Дигестах (Dig., 47, 12, 3, 7 [De sepulcro vjoiatiol) и в Кодексе Юстиниана (Cod. Just., IX, 19 [240— 526]) повторяются узаконения, строго карающие за подобные преступления. В Эклоге разграбление могил (в отличие от Дигест, где такое преступление наказывалось либо смертью, либо работами в каменоломнях) карается отсечением руки.

В числе преступлений в титуле XVII фигурируют колдовство и знахарство. Виновные в них подлежали казни мечом. В Кодексе Юстиниана (Cod. Just., IX, 18) колдуны и чародеи карались смертью. Таким образом, Эклога здесь не вносит чего-либо нового.

Любопытно отметить, что через столетие после издания Эклоги к колдунам был причислен известный иконоборческий патриарх Иоанн Грамматик, устроивший у себя лабораторию, в которой он производил такие-то опыты. Само собой разумеется, что к числу колдунов и чародеев, “виновных в сношениях с демонами” (ср. Эклога, XVII, 43), было легко отнести любого ученого, пытавшегося приподнять завесу над тайнами природы. Тем самым строгие преследования подобных лиц служили немалым препятствием для развития опытного знания.

Строгие наказания за колдовство предусмотрены в Василиках (Bas., 60, 39, 27), в Шестикнижии Арменопула (Harm., VI, 10) и в Алфавитной Синтагме Матфея Властаря (Matth. Blast., M., 1). Повторяют их и позднейшие переделки Эклоги (Ecloga ad Proch. m., XXI, 16; Ecloga priv. a., XVII, 41).

Эклога (XVII, 44) карает и за изготовление амулетов, которые использовались не столько в целях врачевания, сколько из корыстолюбия, конфискацией имущества и изгнанием. В Эклоге это единственный случай подобного наказания. Постановление Эклоги вошло в ее позднейшие [167] переделки (Ecloga priv. a., XVII, 40; Ecloga ad Proch. m., XXI, 19) и в сборники права — Прохирон (Proch., XXXIX, 78), Шестикнижие Арменопула (Harm., VI, 10) и Василики (Bas., 60, 39).

Рассматриваемая статья, вероятно, была вызвана к жизни широким распространением подобной практики, засвидетельствованной и другими источниками. Культ реликвий, использовавшихся монахами, явился, как известно, одним из важных пунктов в критике церковных установлений не только иконоборцами и павликианами: в правилах Трулльского собора есть специальный пункт, осуждающий изготовителей амулетов и участников всевозможных языческих обычаев (ср. 61 канон Трулльского собора).

К тому же кругу вопросов, касающихся преступлений против господствующей религии, должна быть отнесена ст. 52 (ср. Ecloga priv. a., XVII, 52; Ecloga ad Proch. m., XXI, 20), карающая манихеев и монтанистов смертной казнью. Как и большинство других узаконений, и это основано на предшествующем законодательстве (ср. Cod. Just., I, 5). Мною уже было высказано предположение, что подобная суровая кара по отношению к манихеям является косвенным свидетельством в пользу ранней даты издания Эклоги. Эта статья могла быть издана до того, как иконоборцы объединились с павликианами (ср. об этом Липшиц, Очерки, стр. 151 и сл.).

Суровое законоположение Эклоги перешло в законодательство Македонской династии (ср. Proch., XXXIX, 28); повторяет его и Шестикнижие Арменопула (Harm., VI, 11, 7).

Значительное внимание в титуле XVII занимают и государственные преступления: государственная измена, подделка монет, самоуправство и клевета.

В Эклоге (ст. 3), как и в законодательстве Юстиниана, участие в заговоре против императора или государства рассматривается как тягчайшее преступление, караемое смертью (Dig., 48, 4 [Ad legem lulia majestatis]; Cod. Just., IX, 8, 3; 5).

Однако в Эклоге, во избежание самоуправства, дело предписывалось передать на личное усмотрение императора, доставив к нему обвиняемого под охраной (ср. Ecloga priv. a., XVII, 4; Ecloga ad Proch. m., XVIII, 3). По Прохирону (Proch., XXXIX, 10), так же как и по Шестикнижию Арменопула, подобной оговорки, меняющей положение, не имеется (Harm., VI, 14 2). Обвиняемый подлежал смертной казни с конфискацией имущества. Вносимое Эклогой изменение сопровождается специальной мотивировкой, как и во многих других случаях (ср. Sinogowitz, Studien, S. 7).

Подделка монет, подобно заговорам против императора и государства, рассматривалась как преступление, караемое [168]

смертной казнью в законодательстве Юстиниана (Cod. Just.,. IX, 24 [321—394]). В Эклоге наказание изменено: подобное преступление влекло за собой отсечение руки. В Прохироне (Proch., XXXIX, 14), Василиках (Bas., 60, 60, 1) и Шестикнижии Арменопула (Harm., VI, 14, 3) сохранено узаконение Эклоги (XVII, 18) с тем отличием, что отсечением руки карались не только сами фальшивомонетчики, но и их соучастники.

Интердикт о самоуправстве — unde vi —содержится в Кодексе Юстиниана (Cod. Just., VIII, 4; Cod. Th., IV, 22). Подобным же образом Эклога, как и ее переделки (Ecloga, XVII, 5; Ecloga priv. a., XVII, 33; Ecloga ad Proch. m., XVIII, 6), а также Прохирон (Proch., XXXIX, 49), Василики (Bas.,. 50, 3, 55) и Шестикнижие Арменопула (Harm., VI, 7, 5), сохраняют этот интердикт.

Статья воспроизводится без каких-либо изменений и в Законе Судном (ЗСЛ, Тихомиров, ст. 19, стр. 107).

Что касается клеветы, то и в этом вопросе Эклога (ст. 51) следует воззрениям, имевшимся уже в предшествующем законодательстве. Клеветник, оговоривший кого-либо, подлежал тому же наказанию, что и его жертва (ср. Cod. Just., IX, 46, 10 (423]; Dig., 48, 16 1).

Не отступает от норм Юстинианова права и Эклоги и законодательство позднейшего времени (Proch., XXXIX, 15; Bas., 60, 1, 37; Harm., VI, 9, 3).

Во многих статьях титула XVII Эклоги рассматриваются различные формы уголовных преступлений, в особенности убийств и телесных повреждений. Эклога в этих вопросах следует за Юстиниановым правом, карая преступника, виновного в убийстве, смертной казнью мечом (ст. 42, 45). Вместе с тем Эклога, подобно Юстинианову законодательству, различает предумышленные и непредумышленные убийства. Последние влекут за собой более легкое наказание (ср. ст. 46, 47, 48, 49).

Группа статей, трактующих об увечье, нанесенном во время драки, повторяется в Эклоге, измененной по Прохирону (Ecloga ad Proch. m., XXI). Однако в ней этому кругу вопросов уделено гораздо большее внимание. Эклога, измененная по Прохирону, содержит ряд дополнительных статей, содержащих своеобразную таксу в зависимости от характера увечья. Причем нередко виновный несет наказание двоякого рода — платит штраф и к тому же возмещает расходы за врачевание (Ecloga ad Proch. m., XVIII, 35; 37).

Любопытно отметить, что именно в этой части некоторые исследователи усматривали сходство между Эклогой, измененной по Прохирону, и краткой редакцией Русской Правды. Так, Е. Черноусов основательно обратил внимание на наличие [169] сходства статьи Эклоги, измененной по Прохирону (Ecloga ad Proch. т., XVIII, 35), со ст. 2 Русской Правды:

“Если кто-либо будет избит до крови или до синяков, то не искать этому человеку свидетелей; если же на нем не будет никаких следов [побоев], то пусть придут свидетели; если же не может привести свидетелей, то делу конец; если же за себя не может мстить, то пусть возьмет себе с виновного 3 гривны вознаграждения потерпевшему да еще плату лекарю” (Русская Правда, II, стр. 58; русск. пер. см. Памятники русского права, I, стр. 81 и сл.).

В концовке этой статьи, как и в статье Эклоги, измененной по Прохирону, речь идет о штрафе (сумма совпадает) и об оплате врачевания.

В издании Эклоги, измененной по Прохирону, Цахариэ не указал на источники этих статей. Нам представляется, что свет на этот вопрос может пролить сопоставление их со статьями Морского закона, являвшегося одним из частых приложений к Эклоге.

В Морском законе (ср. Ashburner, The Rhodian Sea Law, III, 5—7) мы находим подобную же таксу за увечье с указанием на оплату врачевания. Хотя суммы штрафов отличаются, но формулировки статей вполне аналогичны. Любопытно, что в одной из статей Эклоги, измененной по Прохирону, за увечье, нанесенное глазу (XVIII, 32), сумма штрафа указана в сиклах (30 сиклов), т. е. в мерах, аналогичных библейским. То же встречается и в сборнике законов Моисея, являющемся также одним из приложений к Эклоге (ср. Ecloga, ed. Monferratus, p. 89).

Вместе с тем дифференцируются и способы казни. Наиболее строгая кара (казнь на фурке, на вилах) применяется по отношению к разбойникам. Обращает на себя внимание тот факт, что убийство раба господином карается лишь в том случае, если оно было совершено предумышленно. В противном случае не упоминается вообще ни о какой каре. Традиционный взгляд на раба как на вещь, таким образом, отражен в Эклоге так же, как и в других памятниках византийского законодательства. Аналогичное Эклоге законоположение имеется и в Прохироне (Proch., XXXIX, 85).

Законоположения Эклоги вошли в состав Шестикнижия Арменопула (Harm., VI, 8; 9; 10).

Как уже было отмечено, Эклога много статей посвящает вопросам укрепления семьи и брака (ср. выше, титулы I, II, III). Соответственно и в XVII титуле большое место отведено вопросам морали, нравственности. Эти разделы титула получили широкое распространение не только в позднейших византийских законодательных сборниках, но и в славянских, в частности в Законе Судном. [170]

Всевозможные формы нарушения морали — прелюбодеяние как нарушение супружеской верности, разные виды связи между женатыми и замужними, связи между близкими родственниками, вытравление плода — по Эклоге жестоко карались (ст. 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32,33,34,35,36,37,38,39).

Среди наказаний за подобные преступления мы находим плети, штрафы, отсечение носа, изгнание, смертную казнь мечом, оскопление, острижение бороды и волос. Как правило, степень суровости наказаний определяется характером преступления. Однако нередко проводится социальная дифференциация. Так, например, сановные лица за связь с чужой рабыней наказывались крупным штрафом (36 номизм, уплачиваемым ее хозяину. Простой же человек, помимо штрафа, наказывался плетьми (ст. 22). Вступившие в связь с девушкой, если они принадлежат к эвпорам, уплачивали один литр золота (т. е. 72 номизмы), если к эндеестерам (т. е. лицам среднего состояния), — отдавали половину своего имущества. Бедняки же карались сечением, острижением и изгнанием (ст. 29).

Тот факт, что Эклога часто специально оговаривает, что указанная в статье мера наказания применяется независимо от социального положения виновного, уже сам по себе показателен. Следовательно, подобная дифференциация имела место. В некоторых случаях законодатели Эклоги вносят в это положение более или менее существенные изменения. В основном эти изменения свидетельствуют о стремлении законодателей смягчить социальные контрасты и поставить под больший контроль имущие и знатные слои общества, чем то было прежде. Хотя границы между свободными и рабами, между знатными и простыми и засвидетельствованы Эклогой как нерушимые, известные нотки демократизма чувствуются в ее установлениях.

Именно этот сравнительно больший демократизм, чем в других законодательных византийских сборниках, вероятно, стимулировал ее широкое распространение за пределами Византии, в странах, где рабовладельческие традиции были менее развиты. В то же время, прогрессивные стороны Эклоги превратили ее в мишень для нападок со стороны представителей восторжествовавшей со второй половины IX в. реакции.

Из преступлений имущественного характера в XVII титуле фигурируют кража, уничтожение чужого имущества, грабеж, поджог. Статьи эти (7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 40, 41, 50) содержат немало новых черт по сравнению с предшествующим законодательством и в некоторых пунктах близко перекликаются с Земледельческим законом. [171]

К ст. 1

В данном случае речь идет, вероятно, о палочных ударах — fustis (Sinogowitz, Studien, S. 29). Наказания плетьми встречаются и в Земледельческом законе (ст. 68, 75: 100 ударов; 76, 77: 12 ударов; ст. 78, 79: 30 ударов; ibid., S. 30, Anm. 1) В Законе Судном (ст. 18) повторяется статья Эклоги, однако с тем существенным отличием, что число ударов — “ран” — доведено до 140 (ЗСЛ, Тихомиров, стр. 107).

К ст. 2

Наказание клятвопреступника отрезанием языка опирается на традицию подобных наказаний, засвидетельствованную хронистами для VII и самого начала VIII столетий (Theoph., Chron., pp. 341, 351, 369, 380; ср. Sinogowitz, Studien, S. 19), а может быть, и на Юстинианово право (ср. Cod. Just., IV, 20, 13, 1, 2; Sinogowitz, Studien, S. 38).

К ст. 3

Статья, как уже было отмечено выше, опирается на законодательство Юстиниана, отличаясь, однако, характерным дополнением. Это дополнение, вероятно, должно быть рассмотрено как навеянное смутной эпохой начала VIII в., когда заговоры и смена императоров на византийском престоле стали правилом. Статья в целом при наличии подобного дополнения производит противоречивое впечатление. Безоговорочное предписание — предавать тотчас же смерти всякого человека, поднимающего восстание против императора или государства, которое имеется в первой части, по сути дела не только утрачивает свою определенность, но и вступает в противоречие со второй частью статьи, где наказание на месте запрещается во избежание ложных обвинений, а вопрос о характере наказания передается на усмотрение императора.

Статья интересна и для изучения византийского судоустройства в VIII в. В качестве высшей судебной инстанции в ней фигурирует сам император, решения которого являются уже безапелляционными. Зиноговиц, комментируя эту статью, обращает внимание на то, что здесь идет речь о взятии под стражу как о временной мере. Тюремного заключения как формы [172] наказания Эклога не называет. Заключение в монастырь, применяемое Юстиниановым правом (Nov. Just., 134, 10, I [556]) и позднейшим правом, как одна из форм наказания в Эклоге не упоминается, что, вероятно, может быть объяснено антимонастырской направленностью политики иконоборческих императоров (ср. Sinogowitz, Studien, S. 31—32).

К ст. 4

В Афинской рукописи Эклоги имеется вставка слов “или в поле”; вероятно, речь идет о церковной службе в поле (крестный ход, молебен).

К ст. 5

Статья, защищающая от самоуправства при тяжбе, опирается на Юстинианово право — интердикт “unde vi” (Cod-Just., VIII, 4, 7).

По Юстинианову праву лицо, отнявшее без судебного решения свою собственную вещь, присуждается не только к. возврату спорной вещи, но и к потере прав на нее. Отнявший же чужую вещь должен был не только возвратить ее собственнику, но и заплатить штраф в размере ее стоимости (Каser, Das roemische Privatrecht, II, S. 183). Эклога в первой части статьи полностью следует Юстинианову праву, во второй же наказание совершенно изменено: “если же он забрал что-либо чужое, то да будет он избит местным архонтом, как сам себя сделавший экдиком, не будучи архонтом, а затем возвратит за это то, что взял”. Из статьи вытекает, что суд на местах творил архонт (правитель), за присвоение судебных прав которого нарушитель и подлежал телесному наказанию.

Греческий термин “избит” в славянском переводе Эклоги передан словами “от князя места того бiен боудет”; в Законе Судном (ст. 19): “аше ли чюже възметь что, от владыки земли той да тепеться...” (ЗСЛ, Тихомиров, стр. 107). Зиноговиц сопоставляет формулу санкции в этой статье “да будет избит... как сам себя сделавший судьей, не будучи архонтом” с Земледельческим законом, ст. 70, где имеется сходная мотивировка (Sinogowitz, Studien, S. 59, Anm 2). Благоев дает следующий перевод интересующего нас текста: “Ако пъко е отнелъ нъщо чуждо, да се бие от местния начальник, защото не се подчинява на властьта и е станалъ защитник на себе си, и така да се направи възстановяването, каквото е отнел” (Благоев Еклога, стр. 215). Нам представляется, однако, перевод термина “экдик” словом “защитник” неточным. Термин “экдик”, употребленный здесь авторами Эклоги, имеет более точный смысл, так как экдики были судебными исполнителями, часто упоминаемыми в византийских источниках. [173]

Виновник несет наказание за то, что он присвоил себе власть и функции экдика — судебного исполнителя, не имея на это соответствующих прав. В этом весь смысл мотивировки наказания.

К ст. 6

Статья не содержит какого-либо светского наказания. В качестве судебной власти фигурирует церковный суд без вмешательства светских властей. Статья по своему духу отличается, таким образом, от законодательства Юстиниана (Cod. Just., I, 7), где подобного невмешательства не имеется и где вероотступничество карается как государственное преступление.

Статья находит полную аналогию в славянском переводе Эклоги; там говорится о том, что вероотступники-воины по возвращений “во град, в церковь да пущаемы боудуть”. Ср. также ст. 23 Закона Судного (ЗСЛ, Тихомиров, стр. 108), где сказано, что по возвращении “въ свою землю и градъ да [в] церковь предаеться”.

К ст. 7

Статья основана на Дигестах (Dig., 13, 6, 23). Эклога не вносит в этом отношении чего-либо существенно нового. Аналогичные законоположения имеются и в позднейших ее переделках (Ecloga priv. a., XVII, 54; Ecloga ad Proch. m., XV, 12), а также в Прохироне (Proch., XXXIX, 50), Василиках (Bas., 13, 1, 5; 23) и Шестикнижии Арменопула (Harm., II, 10, 3). Статья находит соответствие и в Законе Судном (ЗСЛ, Тихомиров, ст. 24, стр. 108). Статья Эклоги сопоставляется некоторыми исследователями со ст. 12 краткой редакции Русской Правды: “Если кто поедет на чужом коне без спросу, то платить 3 гривны” (см. Русская Правда, II, стр. 95 и сл.; русск. пер. см. Памятники русского права, I, стр. 82).

Однако нам представляется, что сходство здесь носит весьма поверхностный характер; содержание статьи Эклоги совершенно иное. Речь идет не о пользовании конем без разрешения хозяина (как в Русской Правде), а о нарушении нанявшим коня первоначального условия и об ущербе, нанесенном коню. Следовательно, подобное сопоставление является неосновательным. Скорее здесь можно было бы сослаться на сходную по содержанию статью Земледельческого закона (ст. 36: “Если кто-либо возьмет быка или осла или другую какую-либо скотину без ведома хозяина ее и уйдет по делам, пусть отдаст в двойном размере за наем его. Если же подохнет скотина по дороге, то отдаст две за одну, какая бы та ни была”). [174]

К ст. 8

Статьи Эклоги об ущербе, наносимом чужому скоту, находят много аналогий в статьях Земледельческого закона (ср. Земледельческий закон, ст. 46: “Если какой-либо раб, желая совершить ночью кражу, угонит из загона овец и если они погибнут или будут съедены дикими зверями, то будет распят как убийца”; ст. 54: “Если кто-либо запер поросенка или собаку чужую и убил в двойном размере заплатит” (ср. также ст. 30, 42, 43, 44, 55).

В Законе Судном (ЗСЛ, Тихомиров, ст. 25, стр. 108), равно и в славянском переводе Эклоги, виновник гибели скота несет наказание штрафом. В славянском переводе Эклоги “скот” отождествляется с овцами.

Статья повторяется в позднейших переделках Эклоги (Ecloga priv. a., XVII, 53; Ecloga ad Proch. m., XV, 12), в Прохироне (Proch., XXXIX, 51), Шестикнижии Арменопула (Harm., VI, 14, 14), Василиках (Bas., 13, 1, 5, 23).

К ст. 9

Опирающаяся на текст Дигест (Dig., 9, 2, 11) статья Эклоги встречается в позднейших переделках Эклоги (Ecloga priv. a., XVII, 55; Ecloga ad Proch. m., XVIII, 7), а также Эпанагоги (Epanagoge a., LII, 45), в Прохироне (Proch., XXXIX, 52) и Шестикнижии Арменопула (Harm., XVI, 14, 15). Под понятием возмещения ущерба, как и в Земледельческом законе (ст. 28, 72, 74, 76, 77, /8, 83), вероятно, следует понимать только возврат утраченного без какого-либо штрафа. Ср. соображения Зиноговица (Sinogowitz, Studien, S. 48—49), который склоняется, однако, к противоположному мнению. Он считает что Эклога, как и предшествующее законодательство, обычно подразумевает не только возмещение утраченного (noxae dedicio), но и штраф. Однако если сравнить эту статью с предшествующей, то такое истолкование становится трудным. В ст. 8 говорится, что виновный в убийстве животных штрафуется в двойном размере, т. е., очевидно, в сумме, равной двойной стоимости загубленного скота. Ничего сверх этого не предусмотрено. В рассматриваемой же здесь статье речь идет об однократном штрафе, т. е. об одинарной сумме.

К ст. 10

Наказание, предусмотренное в этой статье за кражу в лагере или в походе, более сурово, чем за кражу в обычных условиях. Кража оружия карается сечением, кража коня — отсечением руки. В обычных же условиях лишь повторная кража наказывалась отсечением руки (Ecloga, XVII, 11); простая же кража влекла за собой для эвпоров — штраф, для апоров — наказание плетьми и изгнание.

Самые наказания, принятые в Эклоге по отношению к ворующим в армии, являются новыми. В Дигестах (Dig., 49, 16, 3, 14) виновный в краже оружия подлежал наказанию снижением в чине. Суровая кара за кражу коня в этой статье Эклоги легко объяснима. Конь составлял важнейшую часть снаряжения стратиота (см. выше, комментарий к XVI, 2; ср., также Sinogowitz, Studien, S. 42—43).

К ст. 11

Статья интересна как свидетельство существовавших во времена Эклоги социальных градаций — различий между положением имущих, состоятельных эвпоров и неимущих апоров. О последних неоднократно упоминает Земледельческий закон. При определении наказаний апоры приближались к рабам. Вместе с тем следует отметить, что наказание плетьми или палками широко применялось в Эклоге по отношению ко всем виновным в тяжелых преступлениях (ср. XVII, 1, 4, 5, 10, 13, 15, 19, 20, 26, 28, 29, 35, 36, 37, 47, 48). В сочетании с этим наказанием часто встречается и наказание изгнанием. Это наказание имеет в Эклоге смысл, значительно отличающийся от того, который придавался в классическом римском праве изгнанию в формах relegatio и deportatio, строго различавшихся между собой: под первой понималась высылка на определенное время (редко — пожизненно); вторая, более строгая форма, заключала пожизненную ссылку в [176] определенное место и влекла за собой конфискацию имущества и лишение гражданских прав. Во времена Юстиниана это различие между обеими формами изгнания уже стушевалось, хотя термины сохранились (Sinogowitz, Studien, S. 22—23). Эклога следует уже не классическому праву, а Юстинианову праву, согласно которому изгнание отнюдь не обязательно сопровождалось, подобно римской deportatio, конфискацией имущества. Если имелось в виду последнее, это специально оговаривалось в качестве дополнительного наказания.

К ст. 12

Выше уже было отмечено, что Эклога, подобно Юстинианову праву, отнюдь не отменяет института рабства. Вопросу о формах отпуска рабов на волю она посвящает специальный (VIII) титул. Отдельные статьи, касающиеся положения рабов, рассеяны и по другим разделам Эклоги.

В ст. 12 рассматривается вопрос об ответственности господина за раба, совершившего кражу. Аналогичные постановления имеются и в Земледельческом законе (ст. 45 и 47), где, однако, характер санкции иной. Ни о какой передаче раба потерпевшему в Земледельческом законе речи нет.

По своему духу законоположение Эклоги не выходит за рамки Юстинианова права, в котором, однако, нет аналогичной конкретной нормы (ср. Inst., IV, 8, 3). Согласно Эклоге, раб, совершивший кражу, переходит в полную собственность пострадавшего. Другими словами, господин освобождается от ответственности за кражу, совершенную его рабом, путем передачи виновного в руки потерпевшего — похае deditio. Статья отражает полную неправоспособность раба.

Статья Эклоги перешла без каких-либо изменений в Закон Судный (ЗСЛ, Тихомиров, ст. 27, стр. 108). Повторяется она и в славянском переводе Эклоги. В позднейшем законодательстве (за исключением Василик) постановление Эклоги сохранено (Ecloga ad Proch. m., XVIII, 17; Ecloga priv. a., XVII, 51; Proch., XXXIX, 55; Epanagoge, XL, 76; Harm., VI, 5, 12; Matth. Blast. K, 23).

К ст. 13

Статья трактует вопрос, часто рассматривавшийся и в Земледельческом законе, о краже или порче скота — abigeatus (ср. PWRE, I, 1894, 97 — “abigeatus”).

В римском праве императорского времени эта тема как самостоятельная впервые получает свое выражение. Римское право различало воров, уводивших отдельных животных, и воров, уводивших стада. Именно последних и называли abigei (ср. Dig., 47, 14, 1, 1; 3).

По Дигестам, виновные в хищении стад, несли наказание [177] в зависимости от своего социального положения: honestiores лишались своей должности или подвергались ссылке — relegatio, humiliores приговаривались к каторжным работам временно или на длительный срок (Dig., 47, 14, 1, 3; ср. Mommsen, Strafrecht, S. 774 sq.). В особенно опасных случаях наказания были еще более суровыми. В то время как в Земледельческом законе (ст. 46 и 47) речь идет в первую очередь об открытии загона, которое могло привести к гибели животных, в Эклоге рассматривается вопрос о присвоении чужого стада. Соответственно в Эклоге и наказание предусматривает возврат украденного собственнику (наряду с другими телесными и членовредительными наказаниями и высылкой). В Земледельческом же законе говорится о возмещении не за присвоенные, а за погибшие стада. Зиноговиц, комментируя этот текст (Sinogowitz, Studien, S. 51), отмечает различие наказаний в Эклоге и Земледельческом законе в подобных случаях, проистекающее из-за того, что в Земледельческом законе отразились нормы обычного местного права. Наказания, предусмотренные в Эклоге, отличаются от тех, которые предписывались в более раннем праве, своей большей мягкостью. Эти наказания мягче и чем те, которые предусмотрены Эклогой (XVII, 11) по отношению к другим случаям кражи. В ст. 13 укравший впервые подвергался наказанию сечением, во второй раз — изгнанием, в третий — отсечением руки. Во всех случаях виновный возвращал украденное собственнику. В статье же 11 при первой краже свободный и состоятельный должен был возвратить двойную стоимость украденного вместе с украденной вещью, апор подвергался наказанию сечением и изгнанием; во второй же раз он подлежал наказанию отсечением руки.

Статья 13 Эклоги без каких-либо существенных изменений перешла и в позднейшее законодательство (Ecloga priv. a., XVII, 15; Ecloga ad Proch. m., XVIII, 23; Proch., XXXIX, 56; Epanagoge, XL, 73; Bas., 60, 25, 4; ср. также интерполяцию в Василиках — Bas. 60, 25, 1, 3; об этом см.: Sinogowitz, Studien, S. 52, Anm. 2. Ср. также Ecloga ad Proch. m., XXXVII, 11 [Dig., 47, 14, 1, 3]; Harm., VI, 5, 13; Matth. Blast., K, 23).

В Законе Судном (ЗСЛ, Тихомиров, ст. 28, стр. 108) статья Эклоги повторяется с изменением в наказании: вместо отсечения руки при краже в третий раз — “продаеться” после возврата украденного.

По своему содержанию рассмотренная статья Эклоги, как и ст. 8 и 9, примыкает к обширному разделу Земледельческого закона, посвященному вопросам охраны скота. Большое внимание, уделяемое Эклогой преступлениям подобного характера, лишний раз свидетельствует о значительном удельном весе, который имело животноводство в Византии VIII в. [178]

К ст. 14

Статья посвящена вопросу об ограблении могил, издавна привлекавшему к себе внимание законодателей. Ср. Дигесты (Dig., 47, 12 [De sepulcro violatio]), Кодекс (Cod. Just., IX, 19 [De sepulcro violatio]). Поскольку такие преступления рассматривались византийским законодательством не как простая кража, а как святотатство, они карались отсечением руки виновного. Ср. R. Dull, Studien гит roemischen Sepulkratrecht, — “Festschritt F. Schulz”, Weimar, 1951, S. 191 sq.; о том, является ли законоположение Дигест (Dig., 47, 12, 8) интерполяцией, см. Niedermeyer, Crimen, S. 401, Anm. 69.

Строгость наказания за ограбление трупов в Эклоге все же меньше, чем в предшествующем праве, в котором такое преступление каралось смертью или суровой формой изгнания — deportatio (Sinogowitz, Studien, S. 53). Зиноговиц считает возможным прототипом этой статьи Дигесты (Dig., 47, 12, 3, 7 [из Ульпиана]), где, однако, за ограбление трупов предусматривалась ссылка в каменоломни.

В славянском переводе Эклоги статья повторена без изменений. В Законе Судном (ЗСЛ, Тихомиров, ст. 29, стр. 108) наказание изменено: виновный “да продаеться”.

Буквальное повторение этой статьи Эклоги мы находим не только в ее переделках (Ecloga priv. a., XVII, 43; Ecloga ad Proch. т., XVIII, 24), но и в Прохироне (Proch., XXXIX, 57) и Эпанагоге (Epanagoge, XL, 68). Василики, однако, следуют Юстинианову праву (Bas., 60, 23). По законодательству Льва VI (Nov. Leonis, XCVI; Ius, III, p. 193) наказания за ограбление трупов были значительно смягчены даже по отношению к Эклоге (не говоря уже о Юстиниановом праве). Только при повторных преступлениях виновные наказывались плетьми и острижением. Но заметного влияния на позднейшее законодательство новелла Льва VI не оказала (ср. Sinogowitz, Studien, S. 53 sq.).

К ст. 15

Статья жестоко преследует за святотатство при краже. Обыкновенная кража каралась несоизмеримо мягче (ср. ст. 11). В данной статье особенно строго — ослеплением — карается кража в алтарной части церкви, куда доступ был открыт одним только священнослужителям. “...Если же не в алтаре, а в нефе”, т. е. в церковном зале, где стояли обычно молящиеся, наказание смягчалось.

Святотатство (sacrilegium) с IV в. обычно каралось смертью (Dig., 48, 13, 11 (9), 48, 19, 16, 4; Sinogowitz, Studien, S. 55, Anm. 8). Б. Зиноговиц считает, что образцом для этой статьи послужил интерполированный фрагмент из Ульпиана [179] (Dig., 48, 13, 7(6)), содержащий перечисление отягчающих и смягчающих святотатство обстоятельств (Sinogowitz, Studieri, S. 56).

Однако наказание ослеплением является здесь новшеством Эклоги. К тому же градация наказаний в Эклоге построена по совершенно иному, чем прежде, принципу — по принципу степени святости места. Прежде же строгость наказания определялась обстоятельствами дела, социальной принадлежностью вора, временем (днем или ночью) и т. д. (Dig., 48, 13, 7(6)).

Эклога специально оговаривает в этой статье, что для наказания совершенно безразлично, совершена ли кража днем или ночью. Самостоятельное творчество законодателей Эклоги в этой статье, таким образом, выступает с полной отчетливостью.

Наказание ослеплением разбирается в работе: О. Lampsides, H poinh thV tujlwseuV para BozantinoiV , Diss., Athenis, 1949, — которая осталась мне недоступной (ср. Sinogowitz, Studien, S. 57, Anm. 2). To же наказание применялось и в Земледельческом законе за другие преступления, например за кражу зерна, скота (Земледельческий закон, ст. 42 и 68).

В Эклоге это наказание упоминается один единственный раз — только в этой статье.

Законоположение Эклоги повторено в Эклоге, измененной по Прохирону (Ecloga ad Proch. т., XVIII, 25).

Статья Эклоги включена в состав ее славянского перевода и Закона Судного (ЗСЛ, Тихомиров, ст. 30, стр. 108). Первый воспроизводит текст без сколько-нибудь существенных изменений. Во втором обращают на себя внимание два изменения: 1) в отношении предмета кражи — в Законе Судном речь идет не только о “священной утвари”, как в греческом оригинале, но и об одежде или всякой другой вещи; 2) в отношении наказания — вместо наказания ослеплением за кражу в алтаре Закон Судный предписывает продажу — “да продаеться”; за кражу вне алтаря — пострижение и высылку “как нечестивого”. Первое уточнение показывает, что для законодателей было важно место, где совершена кража, — алтарь, куда доступ был воспрещен по религиозным соображениям. Это говорит против предположения Б. Зиноговица о том, что строгость наказания не распространялась на случаи кражи из алтаря частного имущества или другого, не имеющего отношения к культу (ср. Sinogowitz, Studien, S. 57).

К ст. 16

Эта статья типична для византийского общества VIII в., где продажа людей (рабов) оставалась распространенным явлением. Тема статьи — противозаконное присвоение человека (plagium) — издавна трактовалась римским правом. [180]

Еще в республиканское время был издан закон (Lex Fabia — около 63 г. до н. э.), каравший за подобные преступления как в отношении свободных, так и в отношении рабов. Похищение и продажа свободных людей, особенно детей, каралось в IV в. самой высшей мерой наказания — смертью (Cod. Just., IX, 20, 16 [315]; Cod. Th., IX, 18, 1), в то время как прежде делю ограничивалось лишь штрафом (Dig., 48, 15, 7).

В Эклоге старые нормы были пересмотрены. Укравший свободного человека и продавший его карался отсечением руки. Аналогичную статью мы находим в Законе Судном (ЗСЛ, Тихомиров, ст. 31, стр. 108). Однако санкция здесь совершенно другая. Укравший свободного и продавший его или поработивший сам ставится в подобное же положение. Если это сделал свободный, то он становится рабом. Законоположение Эклоги, согласно которому укравший свободного человека и продавший его как раба карался отсечением руки, было принято в Прохироне (Proch., XXXIX, 5), а также и в Шестикнижии Арменопула (Harm., VI, 13, 3, 4). Ср. также Эклогу, измененную по Прохирону (Ecloga ad Proch. m., XVIII, 27). Частную Эпанагогу (Epanagoge a., LIII, 3). Ср. Niedermeyer, Crimen, S. 381 — 417; Mommsen, Strafrecht, S. 780 sq.; Brasiello, La repressione, p. 88; Brecht, Plagium, Sp. 1998 sq.

К ст. 17

По своему содержанию данная статья примыкает к предшествующей, развивая ее далее. Если кража-продажа свободного жестоко каралась, то обольщение и кража раба, задевавшая имущественные интересы господина, рассматривалась как имущественное гражданское, а не уголовное преступление. Пострадавшему господину закон, стоявший на страже защиты его имущественных прав, предоставлял возможность возмещения потери. Должен был быть возвращен сам похищенный раб, а также еще другой или его стоимость. Статья 16 отнесена Н. Благоевым к числу преступлений против свободы и нравственности; ст. 17 — к числу преступлений против имущества (Благоев, Еклога, стр. 134; ср. стр. 139). С точки зрения формальных норм римского права, которым следует в своем анализе Н. Благоев, такая классификация совершенно закономерна. Однако по существу и то и другое преступления являются преступлениями против свободы, так как рабу, разумеется, не безразлична его судьба, не безразлично, к какому хозяину в подчинение он попадает. Рассмотрение раба как вещи, лишенной воли и разума, в духе воззрений рабовладельческого общества для исторического анализа недостаточно, так как предполагает, что нормы рабовладельческого общества остаются вечными и неизменными. Следует сказать, что данная статья Эклоги не вносит чего-либо существенно [181] нового по отношению к закону Константина (Cod. Just., VI, 1, 4 praefatio; 1; 3 [317]), согласно которому против того, кто захватил беглого раба, мог быть возбужден иск, приводивший к возврату раба и другого еще или 20 солидов (стоимость раба). Однако, как убедительно показал Б. Зиноговиц, если эту статью сопоставить со ст. 11 о краже вещи, то бросается в глаза расхождение в наказаниях. Согласно ст. 11, укравший был обязан возвратить вещь вместе с двойной ее стоимостью. В статье же о краже раба виновный был обязан возвратить украденного раба и другого раба или одинарную стоимость другого раба. Следовательно, в византийском праве VIII в. взгляд на раба как на вещь уже подвергся модификации в отличие от классического права, где он проводился более последовательно (ср. Sinogowitz, Studien, S. 64). Обольщение и присвоение раба отнюдь не рассматривалось византийским правом как преступление, аналогичное обыкновенной краже вещи.

В Эклоге, измененной по Прохирону (Ecloga ad Proch. m., XVIII, 27; 26), и в Частной Эклоге (Ecloga priv. a., XVII, 48) нормы, касающиеся присвоения человека, следуют Эклоге, однако в комбинации с Юстиниановым правом (Dig., 48, 15, 4; ср. Proch., XXXIX, 24).

В Законе Судном (ЗСЛ, Тихомиров, ст. 32, стр. 108) и в славянском переводе Эклоги статья Эклоги повторена без каких-либо изменений.

К ст. 18

Статья Эклоги за изготовление фальшивой монеты предписывает отсечение руки в отличие от Кодекса (Cod. Just., IX, 24, 1), где подобное преступление рассматривается как crimen majestatis и влечет за собой смертную казнь. В славянском переводе Эклоги речь идет не о фальшивомонетчиках, а об откупщиках (ср. Андреев, Римского право, стр. 15).

К ст. 19

Статья передает одно из многочисленных законоположений Эклоги, охраняющих семью и брак. Характерна концовка статьи: “будь то богатый или бедный”. Принцип равенства всех перед законом Эклога противопоставляет здесь обычной в византийском праве (и, вероятно, еще более в жизненной практике) дифференциации наказаний в зависимости от имущественного положения виновного. Как уже было отмечено (см. комментарий к предисловию), этот принцип, провозглашенный в предисловии, носит не только декларативный характер. В статьях титула XVII можно наблюдать обычное для византийского права изменение характера наказания в [182] зависимости от социального положения виновного (ср., например, ст. 11, 22, 29). Однако в большинстве статей такая дифференциация отсутствует. В статье же 19 мы встречаемся с редким случаем, когда это равенство независимо от имущественного положения специально оговаривается законодателями.

К ст. 20

Статья развивает ту же тему, что и ст. 19. По-видимому, и здесь подразумевается, что наказание шестью ударами остается в силе и для богатого, и для бедного.

К ст. 21

Закон предписывает не только территориальное разлучение виновных (продажу рабыни за пределы провинции), но и штраф в пользу фиска в размере стоимости рабыни. “Провинция” передана в Эклоге термином eparcia. Другого административного деления (фемы) Эклога не упоминает.

В Законе Судном (ЗСЛ, Тихомиров, ст. 5, стр. 105) статья имеется в совершенно переработанной форме: 1) стоимость рабыни поступает не в казну, а нищим, 2) виновник несет и церковное наказание. Предусмотрен и определенный порядок допуска его к церковной службе.

В славянском переводе Эклоги никаких изменений по отношению к греческому оригиналу не наблюдается.

К ст. 22

Статья содержит типичное для византийского законодательства различие в наказаниях за одно и то же преступление в зависимости от имущественного и социального положения виновного:

Простой в отличие от сановного подвергается, согласно этой статье, не только штрафу в размере 36 номизм, но и телесному наказанию. Сумма в 36 номизм, уплачиваемая владельцу рабыни, с избытком перекрывает стоимость рабыни (обычно около 20 номизм). Слова “в меру своего состояния” Б. Зиноговиц толкует как 1/4 часть состояния (Sinogowitz, Studien, S. 70).

В Законе Судном (ЗСЛ, Тихомиров, ст. 6, стр. 105) за подобное преступление виновный (имущий) присуждается к семилетнему посту и штрафу господину рабыни; бедный же отвечает своим имуществом господину рабыни и несет наказание постом.

В славянском переводе Эклоги статья соответствует греческому оригиналу. [183]

К ст. 23

Не только в праве IV в., но и в новеллах Юстиниана (Nov. Just., 6, 6 [535]; 123, 43 [546]) совращение монахини каралось смертью, сопровождавшейся в VI в. конфискацией имущества виновника. Монахиня как соучастница заточалась в монастырь. Помимо того, виновный в таком преступлении подвергался церковному отлучению (см., например, канон 4 Трулльского собора).

Эклога решает вопрос совершенно своеобразно: оба соучастника несут одинаковое жестокое наказание — отрезание носа. Это наказание аналогично тому, какое предписывается Эклогой (XVII, 27) по отношению к нарушителям супружеской верности, где таким же наказанием караются оба виновника.

В Эклоге, измененной по Прохирону, узаконение Эклоги сохранено без изменений (Ecloga ad Proch. m., XIX, 5), однако в сокращенной форме.

Закон Судный (ЗСЛ, Тихомиров, ст. 7, стр. 106) по светскому закону предусматривает то же наказание, что и Эклога; по церковному — налагает пост на пятнадцать лет.

К ст. 24

Статья распространяет законоположение предыдущей статьи на виновного в похищении и обесчещении светской девушки.

В IV в. при Константине виновные в совращении и обесчещении подвергались жестокой смертной казни (сожжению). Наказанию подвергалась и женщина, если это делалось с ее согласия (Sinogowitz, Studien, S. 74). Впоследствии появились тенденции некоторого смягчения наказаний, в особенности по отношению к участнице правонарушения (ср. Cod. Just., IX, 13 [533]; 1, 3, 53 [533] и др.). Конфискованное имущество виновника обычно присуждалось пострадавшей, ее родителям или фиску (Nov. Just., 143, 1 [563], 150, Л [563]). В Эклоге наказания и для виновника и для его соучастников существенным образом изменены.

К ст. 25 и 26

Запрещение браков между лицами, находящимися в духовном родстве, было впервые введено при Юстиниане. В законодательстве Юстиниана это предписывается в отношении крестного и его крестницы (Cod. Just., V, 4, 26, 2 [530]). Трулльский собор (канон 53) запретил браки между крестным отцом и овдовевшей матерью крестника или крестницы.

Эклога идет дальше в том же направлении (II, 2). В ст. 25 для некоторых из подобных лиц предусматривается [184] жестокое членовредительное наказание. В ст. 26 такое же наказание, еще более усиленное (плети), предусмотрено за связь с крестницей, если она состоит в браке.

В Законе Судном (ЗСЛ, Тихомиров, ст. 8, стр. 106) наказание изменено: нарушение закона влечет отрезание носа, пятнадцатилетний пост и разлуку.

В славянском переводе Эклоги речь идет о связи со своей кумой. Текст статей значительно отличается от греческого оригинала.

Аналогичные постановления имеются в Частной Эклоге (Ecloga priv. a., XVII, 61) и Эклоге, измененной по Прохирону (Ecloga ad Proch. m., XIX, 6). К ст. 27 и 28

Прелюбодеяние, нарушающее брак, со времен Константина стало преследоваться со всей строгостью закона. Виновный подлежал смертной казни (Cod. Just., IX, 9, 29 [326]; Cod. Th., IX, 40, l=Cod. Just., IX, 47, 16, {314]). Некоторые исследователи считают, что и женщина, нарушившая брак, подлежала смертной казни (ср. Sinogowitz, Studien, S. 79, Anm. 7 — с литературой вопроса).

При Юстиниане нарушение брака считалось основанием для его расторжения. Жена заточалась в монастырь (ср. Nov. Just., 134, 10 [556]). Однако мужу была предоставлена возможность в течение двух лет вернуть к себе виновную жену, что раньше запрещалось законом о lenocinium mariti. Те, кто содействовал нарушению брака, подлежали смертной казни (Nov. Just., 134, 10), как и сам виновник.

В Эклоге обращает на себя внимание равенство наказаний для обоих виновников. Наказание здесь изменено — отрезание носа. Так же наказывались и клеветники. Эклога еще в большей мере, чем это было прежде, ограждает брак от расторжения. Муж, виновный в прелюбодеянии и понесший наказание, не разлучается со своей женой. Согласно ст. 28 этого титула, муж, знающий о прелюбодеянии своей жены и допускающий это, подлежал наказанию сечением и изгнанию. Эти положения Эклоги включены в Прохирон (Proch., XXXIX, 42; 45; 64) и в Шестикнижие Арменопула (Harm., VI, 2, 13; 19; 26). См. также Частную Эклогу (Ecloga priv. a., XVII, 25; 28) и Эклогу, измененную по Прохирону (Ecloga ad Proch. m„ XIX, 7, 9).

К ст. 29

Статья развивает ст. 20 того же титула. Однако если в ст. 20 виновный без различия в имущественном и социальном положении подлежал наказанию плетьми, то здесь телесное наказание предусмотрено только для неимущего, который не [185] только подлежал сечению, но и острижению и изгнанию. Ср. Частную Эклогу (Ecloga priv. a., XVII, 20) и Эклогу, измененную по Прохирону (Ecloga ad Proch. m., XIX, 12). Статья Эклоги находит много параллелей в византийском и славянском законодательствах: в Шестикнижии Арменопула (Harm., VI, 3, 5), Прохироне (Proch., XXXIX, 65); Частной Эпанагоге (Epanagoge a., LII, 58).

В Законе Судном (ЗСЛ, Тихомиров, ст. 10, стр. 106), помимо наказаний, соответствующих тем, которые перечислены в Эклоге, предписывается и церковное (семилетний пост).

К ст. 30

Эта статья, подобно предшествующей, также находит соответствия в позднейшем византийском и славянском законодательствах (Ecloga priv. a., XVII, 57; Ecloga ad Proch. m., XIX, 13; Epanagoge a., LII, 59; Proch., XXXIX, 66; Harm., VI, 3, 6; Matth. Blast., Г, 30; ЗСЛ, Тихомиров, ст. 11, стр. 106); см. также славянский перевод Эклоги.

В Законе Судном наказание совершенно изменено: виновник “да будет продан”, имущество его передается потерпевшей.

К ст. 31

Как и в ст. 1 титула II, возрастом совершеннолетия для женщин называется тринадцать лет. Ср. Эклогу, измененную по Прохирону (Ecloga ad Proch. m., XIX, 14). В славянском переводе Эклоги аналогичной статьи не имеется.

В Законе Судном (ЗСЛ, Тихомиров, ст. 12, стр. 106) совершеннолетней считалась девушка по достижении двадцати лет. Изменено и наказание: виновник подлежит продаже со всем своим имуществом в пользу пострадавшей, а также и церковному наказанию.

К ст. 32

В статье об обесчестившем чужую невесту с ее согласия Эклога развивает точку зрения, сформулированную на Трулльском соборе (канон 98), рассматривавшем брак с чужой нареченной как блуд — moiceia (ср. Sinogowitz, Studien, S. 97; Zachariae, Geschichte, S. 75). Наличие обручения считалось непреодолимым препятствием для нового брака, на что указал П. Кошакер (Koschaker, Zur Geschichte), который, однако, неосновательно отрицает влияние канонов Трулльского собора на эту статью Эклоги. Согласно канону 98 Трулльского собора, “берущий в общение брака женщину, обрученную другому, еще при жизни того, кому она обручена, подлежит вине прелюбодеяния” (Деяния, VI, стр. 341).

Статья имеет параллели и в византийском и в славянском [186] законодательствах (ср. Ecloga priv. a., XVII, 58; Ecloga ad Proch. m., XIX, 15; Epanagoge a., LII, 61; Proch., XXXIX, 68; ЗСЛ, Тихомиров, ст. 13, стр. 106).

В Прохироне, однако, указывается, что в случае, если чужая невеста обесчещена без ее согласия, в ее пользу конфискуется треть состояния того, кто ее обесчестил.

К ст. 33

В римском праве запрещался брак между родственниками до шестой степени родства (Mommsen, Strafrecht, S. 682 sq.; Zachariae, Geschichte, S. 341 sq.). Позднее законоположения неоднократно менялись. В Эклоге запрещения браков были распространены и на некоторые другие категории родственников. Положения, принятые Эклогой, были признаны в позднейшем законодательстве (Ecloga ad Proch. m., XIX, 20; Ecloga priv. a., XVII, 16; Epanagoge a., LII, 62; Proch., XXXIX, 69; Harm., VI, 4, I). В Прохироне, однако, запреты браков были расширены еще более. Вкратце статья содержится и в Законе Судном (ЗСЛ, Тихомиров, ст. 14, стр. 106). Статья включена в славянский перевод Эклоги. К ст. 35

Статья по вопросу о запрещении двоебрачия опирается на длительную предшествующую традицию (ср. Cod. Just., IX, 9, 18 [258]; V, 17, 7; V, 5, 2; Nov. Just., 18, 5 [536]; ср. также Трулльский собор, канон 87). Однако твердо установленного наказания за двоебрачие как таковое мы в предшествующем законодательстве не находим, хотя оно строго осуждается. В Эклоге двоебрачие объявляется наказуемым плетьми, а самый второй брак фактически расторгается.

Некоторые исследователи усматривают здесь расхождение между степенью строгости наказания в Эклоге и в церковном праве. Первая решает вопрос менее сурово, чем это требуется в последнем (Sinogowitz, Studien, S. 108), т. е. не рассматривает двоебрачие как нарушение брака и, следовательно, не требует для нарушителя наказания отсечением носа. В ЗСЛ (ЗСЛ, Тихомиров, ст. 15, стр. 106) помимо светского наказания предписывается семилетний пост.

К ст. 36

Вытравление плода приравнивается церковью к убийству (ср., например, Трулльский собор, канон 91), за которое, однако, виновная подвергалась не пожизненному, а лишь десятилетнему церковному отлучению. Эклога здесь разбирает случай с незаконным ребенком и карает виновную сравнительно менее сурово, чем можно было бы ожидать, исходя из церковных формул. [187]

В Прохироне закон был распространен на все случаи (Proch., XXXIX, 71). Ср. также Эпанагогу (Epanagoge, XL, 65) и Шестикнижие Арменопула (Harm., IV, 15, 6).

К ст. 38 и 39

Аналогичные постановления повторяются в Прохироне (Proch., XXXIX, 73; XXXIX, 74), Частной Эклоге (Ecloga priv. а., XVII, 30; 11), Эклоге, измененной по Прохирону (Ecloga ad Proch. т., XIX, 24), Частной Эпанагоге (Epanagoge a., LII, 66, 67. В Частной Эклоге наказание для несовершеннолетних до пятнадцатилетнего возраста — сечение и заточение в монастырь.

К ст. 40

По праву, сформулированному в Дигестах (Dig., 47, 7 [Arborum furtim caesarum]), поджог чужого леса или кража деревьев из него должны быть возмещены штрафом в двойном размере. В Эклоге (XVII, 40), как и в соответствующей (57-й) статье Земледельческого закона (ср. также Ecloga priv. a., XVII, 59; Ecloga ad Proch. т., XX, 1), это положение остается в силе.

В Законе Судном (ЗСЛ, Тихомиров, ст. 16, стр. 107) удерживается положение Эклоги.

К ст. 41

Статья очень интересна по содержанию, близкому ко многим статьям Земледельческого закона. Статья преследует виновных в злоумышленном поджоге как в городе, так и в деревне. Виновные предаются казни мечом. Однако лица, у которых не было злого умысла и которые вызвали пожар, “намереваясь выжечь солому или терновник на своем возделанном участке”, караются лишь возмещением ущерба потерпевшим, а если дело было при сильном ветре, то вообще считаются невиновными. Содержание статьи дает основание заключить, что система выжигания соломы или терновника на участке земли являлась постоянной и распространенной системой полеводства. Этот вывод совпадает с результатами анализа данных Земледельческого закона, также свидетельствующих о важной роли огня в системе обработки полей.

Статья Эклоги повторяется в ее славянском переводе с изменениями. Злоумышленный поджог в городе влечет за собой предание виновника огню. За поджог в селениях виновного присуждали к наказанию сечением. Если же этот пожар произошел по неопытности или беспечности человека, выжигающего свою ниву, то он присуждается к возмещению лишь в том случае, если это произошло от нерадивости. При соблюдении необходимых предосторожностей пожар, возникший [188] от сильного ветра, не ставится в вину раскладывавшему огонь.

В Законе Судном (ЗСЛ, Тихомиров, ст. 17, стр. 107) в общем сохранены установки Эклоги с тем отличием, что при злоумышленном поджоге предусмотрено и церковное наказание.

Статья Эклоги основана на узаконениях Дигест (Dig., 9, 2, [Ad legem Aquiliam, 30, 3]). В краткой форме эта статья повторена в Прохироне (Proch., XXXIX, 75) и в Шестикнижии Арменопула (Harm., VI, 12, 5).

К ст. 42

Отравители по Эклоге, как и по предшествующему законодательству, подлежали смертной казни (ср. Inst., IV, 18, 5; Dig., 48, 8, 3). В этой статье, как и в некоторых других, составители сборника подчеркивают равенство перед законом преступников, виновных в этом предумышленном убийстве, независимо от их социального и имущественного положения. Ср. слова: “будь то свободный или раб”, “будь то жена мужу или муж жене, или слуги хозяину”.

Статья Эклоги повторяется в переделках Эклоги (Ecloga priv. a., XVII, 39; Ecloga ad Proch. m., XXI, 17), в Прохироне (Proch., XXXIX, 77), в Шестикнижии Арменопула (Harm., VI, 10, 2).

К ст. 43

Статья карает смертью колдунов и знахарей, подобно тому как это было предусмотрено еще предшествующим законодательством (Cod. Just., IX, 18).

Аналогичные постановления мы находим в переделках Эклоги (Ecloga priv. a., XVII, 41; Ecloga ad Proch. m., XXI, 16), в Василиках (Bas., 60, 39, 27), в Шестикнижии Арменопула (Harm., VI, 10,8).

К ст. 44

Аналогичные законоположения имеются в позднейших переделках Эклоги (Ecloga priv. a., XVII, 40; Ecloga ad Proch. т., XXI, 19; Proch., XXXIX, 78; Bas., 60, 39, 3; Harm., VI, 10. 3).

К ст. 45

Предумышленное убийство в законодательстве Юстиниана (Cod. Just., IX, 16, 6 (7)) каралось самым суровым наказанием даже в тех случаях, если его совершил несовершеннолетний (Cod. Just., IX, 16, 5 (6) ). В данной статье в обобщающей форме повторена та же точка зрения на убийство, какая проводится Эклогой и в ряде конкретных случаев. Так, [189] отравители (ст. 42) и разбойники (ст. 50) подлежали также смертной казни, хотя форма казни могла быть различна — отсечение головы мечом и сожжение на костре (ср. ст. 41 — за предумышленный поджог) или же распятие на вилах (ст. 50).

Законоположение Эклоги о предании смертной казни мечом всякого убийцы независимо от его возраста вошло и в позднейшие законодательные сборники (Ecloga priv. a., XVII, 5; Ecloga ad Proch., т., XXI, 1; Proch., XXXIX, 79; Маrm., VI, 6, 3). К ст. 46, 47, 48

Начальная фраза ст. 46: “поразивший кого-либо мечом, если он убил, подлежит казни”, — подтверждает положение, сформулированное в предшествующей статье. Однако из этой формулировки вытекает, что даже лица, непредумышленно убившие другого человека мечом, подлежат казни. Смягчается наказание лишь в том случае, если после удара мечом пострадавший человек не умер. Тогда виновник карается отсечением руки. Имеет значение и орудие, которым причинена смерть. Так, из следующей (47-й) статьи вытекает, что если при непредумышленном убийстве смерть последовала от избиения тяжелыми дубинами или большими камнями, или ударами ноги, то виновный несет наказание отсечением руки; если же более легкими орудиями, то наказание ограничивается сечением и изгнанием.

Из сопоставления ст. 45, 46 и 47 вытекает: 1) человек, напавший на другого с мечом, рассматривается как совершающий заведомо предумышленное убийство, хотя бы это происходило во время схватки; 2) не всякое убийство карается смертью: если в схватке человек убит не мечом, то наказание смягчается; 3) при расследовании вопроса об убийстве изучаются обстоятельства дела и могут быть выявлены обстоятельства, которые считаются смягчающими. Если убийство совершено не мечом или же если при ударе мечом пострадавший не умер, смертная казнь заменяется более легким наказанием. Таким образом, общая формулировка ст. 45 значительно уточняется в ходе дальнейшего изложения. Наиболее легко (плетьми и изгнанием) наказывается виновный в непредумышленном убийстве, осуществленном легкими орудиями или рукой во время драки (ст. 48). Эта последняя статья в отличие от предшествующих прямо указывает на то, что наказание смягчается, если убийство совершено непреднамеренно.

Статьи Эклоги об убийстве вошли в состав ее переделок (Ecloga priv. a., XVII, 6; 8; 9; Ecloga ad Proch. m., XXI, 2; 3; 4), а также в Прохирон (Proch., XXXIX, 82; 83; 84), в [190] Шестикнижие Арменопула (Harm., VI, 6, 8, 9; 10) и в Эпанагогу (Epanagoge, XL, 88; 89; 90).

К ст. 49

Статья об убийстве раба господином вносит существенное ограничение по социальному признаку в законоположения Эклоги об убийстве — здесь принимается во внимание социальное положение и виновника и его жертвы. Если исходить из четырех предшествующих статей, посвященных наказаниям за убийство, то казалось бы, что и господин, причинивший рабу смерть, наказывая его плетьми или палками, должен был бы нести ответственность за непредумышленное убийство. Другими словами, он должен был бы подлежать наказанию плетьми или изгнанию. Рассматриваемая же статья Эклоги оставляет его вовсе безнаказанным, что вытекает из формулировки: “...то не присуждается господин его как убийца”. Эклога карает господина как убийцу лишь в том случае, если господин неумеренно истязал своего раба, отравил его ядом или сжег. Возникает, однако, вопрос, как решалось дело, если господин убивал раба мечом, тяжелыми дубинами или большими камнями? Казалось бы, виновный должен был присуждаться к смерти или отсечению руки. Однако вопрос остается неясным.

Стремление оградить раба от чрезмерных истязаний, ограничивающее права господина на распоряжение жизнью своего раба, является типичным для эпохи раннего средневековья и для права постклассического. Однако пережитки рабовладельческой системы сказываются в том, что на господина не распространяются общие положения уголовного законодательства Эклоги по вопросу об убийстве. Эта статья Эклоги сохранила свое значение и впоследствии, поскольку пережитки рабовладельческой системы оставались в Византии вплоть до самого конца существования империи (ср. Есloga priv. a., XVII, 7; Ecloga ad Proch. m., XXI, 5; Proch., XXXIX, 85; Harm., VI, 6, 11; Bas., 60, 59, 1; cp. Cod. Just., IX, 14, 1).

К ст. 50

Казнь на вилах (фурке) упоминается как одна из форм смертной казни и в Земледельческом законе (ст. 46 и 47). Она применялась по отношению к рабам. Казнь на вилах заменила собой распятие на кресте — форму смертной казни, принятую в античную эпоху (Zachariae, Geschichte, S. 331; P. Franchi de Cavallieri, Della furca e della sostituzione alla croce nel diritto penale romano, — “Nuovo Bulletino di Archeologia cristiana”, vol. 13, 1907, pp. 63—113). В Эклоге эта форма казни упоминается единственный раз. [191]

Законоположение Эклоги следует Юстинианову праву (ср. Dig., 48, 19, 28, 150; Cod. Just., III, 27, 1 [391]; Bas., 60, 51, 26; 60, 39, 16, 15, sch.) и повторяется в позднейшем законодательстве (Ecloga priv. a., XVII, 14, 62; ср. Sinogowitz, Studiеп, S. 18).

К ст. 53

Эта статья, имеющаяся в Афинской рукописи Эклоги, в других отсутствует.

К титулу XVIII

Под термином touldoV византийцы подразумевали результаты фуражировки, ограблений, военную добычу (см. Dain, Le partage de butin, p. 347 sq.).

Этот термин встречается уже в Стратегиконе Псевдо-Маврикия (VII, 15) в начале VII в. и удерживается до позднейших времен византийской истории.

О разделе военной добычи, т. е. пленных, обозов противника, захваченного вооружения, оборудования упоминают и более ранние, чем Эклога, юридические памятники. О значении термина “добыча” дает представление “Тактика” императора Льва VI: “будь то оборудование (aposkeuai), будь то снаряжение и слуги стратиотов (touldoV), будь то город или крепость (kastron) или что-либо еще”. О значении термина touldoV в смысле “обоз” см. в Стратегиконе императора Никифора (по Cod. Mosquensis, 10 ₉, 13₁₁, 14₂₈, 17₁, 17₁₈, 17₂₀ и др.; Ю. Кулаковский, Стратегика императора Никифора, — ЗАН, VIII серия, № 9, СПб., 1908).

В Дигестах (Dig., 49, 15, 28) и Кодексе Юстиниана (Cod. Just., VIII, 53, 36 [531]) говорится о судьбе пленных, их выкупе, дотациях и некоторых других вопросах, связанных с военной добычей. Однако лишь в Эклоге, хотя и в краткой форме, вопрос рассмотрен четко и ясно. Из титула Эклоги вытекает, что вся добыча подлежала регистрации. Она делилась на шесть частей. Одну шестую часть получала казна, прочие пять частей поступали в распоряжение войска с соблюдением равенства доль “между великими и малыми”. В случае, если требовалось повысить долю особо отличившихся во время сражения военачальников — архонтов, то закон предписывал ассигновать им дополнительную выдачу из части, которую получал фиск.

Это постановление Эклоги явилось основополагающим для всего позднейшего византийского законодательства. В Частной Эклоге (Ecloga priv. a., XVIII, 1; 2; 3), в Прохироне (Proch., XL, 1), Эклоге, измененной по Прохирону (Ecloga ad Proch. т., XXXIII), Эпанагоге (Epanagoge, XL, 93), [192] Шестикнижии Арменопула (Harm., II, 6, 5) воспроизводится законоположение Эклоги подчас лишь с небольшими текстуальными изменениями.

В славянском переводе Эклоги и в Законе Судном текст статьи изложен с существенными отличиями: шестая часть добычи принадлежит не казне, а князю; прочая добыча делится на равные доли между великими и малыми. В то время как в византийской Эклоге добыча подлежала разделу на равные доли с правом лишь для особо отличившихся военачальников на дополнительные части, в Законе Судном, как и в славянском переводе Эклоги, говорится, что на дополнительные награды имеют право и простые воины: “Та же богу дающю победу, шестую часть достоить взимати князю, а прочее все число взимати всем людемъ в равьную часть, раз-делити великаго и малаго, довлееть бо жюпаномъ часть княжа и прибытокъ оброку людьскому имъ. Аще ли обрящються етери от тех дьрзнувше, или кметищи или простыхъ людии подвигы и храбрьство сдеявше, обретяися князь или воевода в то время, то реченаго урока княжа да подаеть, яко и лепо, да подъемлеть их по части, еже обретающимъся на брани бываеть и часть останущимъся настануть” (ЗСЛ, Тихомиров, ст. 3, стр. 105; ср. также Ганев, ЗСЛ, стр. 80 и сл.).

Спасибо команде vostlit.info за огромную работу по переводу и редактированию этих исторических документов! Это колоссальный труд волонтёров, включая ручную редактуру распознанных файлов. Источник: vostlit.info